Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Фролов Андрей

Извозчик снова сменил улицу, теперь направляясь к Оби в объезд правительственных кварталов Южнобережья. Лошадки бежали мерно и прытко, ландолет почти не трясло. Пыльный воздух пах углем и камнем, стылой весной и все более неизбежным летом.

– Скептики убеждены, что наивыгоднейший момент культурного взаимопроникновения был упущен, – закончил мысль Харитонов и задумчиво погладил бок саквояжа, – но я к таковым не отношусь. И если вы полагаете, что азиаты опустили руки и дали российской столице стать копией любой европейской, то ничего не смыслите о наших восточных соседях. Последние полвека они кинулись внедрять свою культуру и перенимать нашу с аппетитами человека, неделю проплутавшего по лесу и нашедшего котелок с кашей. Хотя внедрений, пожалуй, все же поболе…

Протасов улыбнулся сравнению и снова осмотрел причудливое сочетание архитектурных стилей, резную атрибутику некрофамилианства на деревянных ставнях китайских особняков.

– Ах, Илья Янович, – он помотал головой и хитровато покосился на спутника, – иногда вы умеете быть предельно точным художником описаний!

– Благодарю, Андрей Константинович, – совершенно серьезно ответил тот. – Удручает лишь опасение, как бы в итоге медлительные желтокожие действительно не вытеснили почитаемые мной готику и ренессанс…

Теперь Илья смотрел в другую сторону, но взглядом все тем же – непроницаемым и прохладным. И только желваки его легко играли, выдавая не то смутное недовольство, не то попытки скрыть обескураженность.

Кварталы неисчислимых дворцов и чиновничьих учреждений остались за правым плечом, и коляска «Толмачевской артели» вырулила на мост Александра Невского.

Протасов сдержанно охнул, и Илья согласно покивал.

Мост действительно впечатлял, как и многое в городе. Современный, широкий и массивный, он подавлял высотой конструкции, невероятной мощью железа, сотнями могучих тросов и миллионами заклепок.

– Потрясающе, – пробормотал Протасов.

Придержал шляпу, высунулся из-под тента и задрал голову.

– Какая силища! Друг мой, вы только взгляните, как в этом мосте прямо-таки отражается пульсирующее дыхание нашего переменчивого века! Гибкость и монументальность одним разом… Ах, господин Харитонов, если бы в мосты можно было влюбляться, этот был бы фаворитом!

Илья усмехнулся, но осторожно, без лишнего фамильярства.

– Советую обождать с помолвкой, ваше сиятельство, пока не доберемся до Египетского.

– Действительно? – Андрей откинулся на спинку и с интересом взглянул на собеседника. – Я определенно заинтригован.

Ландолет пересек Обь. Ледоход уже прошел, хотя местами вдоль берегов еще белели пролежни снега. Но водная гладь уже стояла открытой повсеместно, и по реке уже сновали первые летние пароходы.

Сразу после спуска с моста карета нырнула в чехарду улиц, проспектов и просторных площадей, названий которых Андрей Константинович даже не пытался упомнить.

Город, который молодой граф давно считал оставленным за кормой памяти, снова возвращался в его жизнь, нежданно и неотвратимо. Представал иным, совершенно новым. Будто бы внезапно побелевшим пятном на карте давно исследованного восприятия.

Даже не пытаясь припомнить Протасову, каким тот воспринимал его в годы неугомонного мальчишества, сейчас город фонтанировал образами как объективно зримыми, лежащими на поверхности, так и неявными, угадываемыми лишь интуитивно, глубинным чутьем, но почти всегда безошибочно.

Ново-Петербург стал средоточием наглухо запечатанных дверей, скалящихся со стен черепов, сверкающих шпилей, поистине высоких технологий и летающих левиафанов. Обителью секретов и самых изобретательных пороков, протяжных некрофамилианских таинств, за гроши проданных надежд и закованного в кандалы смеха.

Наперво такое впечатление подавляло и во многом фрустрировало. Но повсеместные менталистические испарения столицы, ее ароматы и тонкие нотки проникали в сознание с эффективностью паров жженого опия, и уже через какое-то время любой, попавший в коварную паутину, начинал испытывать звенящий восторг…

…Еще полчаса покатав по ровным, педантично-выверенным улицам меж квадратных кварталов, извозчик наконец вывел лошадок на Шпалерную.

Илья подался вперед, небрежно похлопал того по плечу.

– Через людской заезжай, милейший. И не гони.

– Будет сделато, ваше благородие, – кивнул мужичок в утепленной ливрее, даже не обернувшись. – В лучшем виде будет сделато.

Он снова покинул Шпалерную, крутанулся в переулок, где лошади пошли почти шагом. Миновал первый дом, пятый, а затем остановил ландолет у кованой калитки в штукатуренной садовой стене.

– Особняк графьев Протасовых, ваше благородие! – он обернулся и кивнул с неумелой почтительностью. – С людского заехано, как прошено было.

– Благодарю, милейший, – Илья первым сошел с кареты, сунул ваньке приготовленные деньги. – Можете перекурить, а затем заносите чемоданы.

Калитка, как и ожидалось, была отперта – графа определенно ждали.

Потянув створку с безупречно смазанными петлями, Протасов вошел первым; Харитонов осмотрел пустой переулок и последовал за ним.

Задний двор дома рассекался на две части – небольшой сад и фамильная усыпальница отгораживались от хозяйственной части живой кустовой изгородью метровой высоты.

Поставив саквояж на скамью, Илья с удовольствием потянул затекшие мышцы и осмотрел графское имение. Его же сейчас осматривал и сам Протасов, вероятно приходя к выводам, что за прошедшие почти десять лет отчий дом изменился совсем едва ли.

Несмотря на высокий статус и удачное месторасположение, двухэтажный дом едва ли можно было назвать шикарным дворцом. Однако, сорок лет назад основательно перестроенный в стиле «сибирский ренессанс», он все же казался одновременно просторным и уютным.

Асимметрия высотности в «башенном крыле» оставалась изюминкой, а придомовые постройки вроде каретного сарая, конюшни или флигеля располагались настолько эргономично, что даже оставалось место под зелень.

Сейчас было невозможно сказать, сохранились ли на фасаде великолепные горельефы с некрофамилианскими сюжетами, но общее добротное состояние особняка указывало – он наверняка продолжал радовать Шпалерную и декоративными полуколоннами, и брамантовыми окнами с аккуратными сандриками, и единственным выразительным эркером, и высокими дубовыми дверьми с полуциркулярной фрамугой.

Легкое покашливание вынудило Андрея прекратить изучение дома и опустить глаза.

У заднего входа в особняк, выстроившись солдатами на параде, стояли пятеро: невысокий и чуть пузатый кореец лет сорока с гаком; красивая, совершенно сибирского вида баба сходного возраста и трое детей-полукровок – две дочери и мальчишка, по прикидке Харитонова двадцати, шестнадцати и восьми годов соответственно.

– Добрый день, ваше сиятельство, – хозяин «солдатского смотра» стянул картуз, ловко заправил под ремень, поклонился, – добро пожаловать домой!

Его пухлое лицо озарилось искренней добродушной улыбкой. Было заметно, что мужчина не первый год пытается отпустить бороду по русскому образцу, но на азиатской личине подобные эксперименты выходили весьма неубедительными и даже нелепыми. Впрочем, Илья задумался, что таковой нелепостью толстячок давно научился пользоваться себе на угоду…

– Арсений Гуевич Чхве, – без промедления представился тот и вышел вперед, – управляющий делами дома Протасовых. Моя супруга Наталья, она отвечает за стирку, готовку и уборку, дети тоже помогают по хозяйству в меру сил.

По-русски Арсений Гуевич говорил чистейшим образом, что выдавало в нем отнюдь не первое поколение обрусевших азиатов.

Он выпрямился и всмотрелся в лицо графа так цепко и внимательно, словно пытался сравнить его с фотографическими образами юноши, которого до сего дня знал лишь понаслышке.

Судя по изгибу губ, увиденным остался доволен. А дай волю, так и вовсе бы прокомментировал, до чего рослым и возмужалым стал Андрей Константинович.

Словно дождавшись неведомого сигнала, остальная челядь тоже поклонилась графу на восточный манер, и даже Наталья.