Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

— Прорываться силой — последнее дело, — сказал я тихо, чтобы слышали только свои. — Да и не виноваты они ни в чем.

— И что делать? Назад идти?

— Нет. Хитрее надо быть.

Я повернулся к капитану.

— Ломов. Твой выход.

Капитан городской стражи выехал вперед. Всю дорогу от трактира он молчал, кусая губы, но сейчас, глядя на своих перепуганных подчинённых, преобразился. Спина выпрямилась, плечи расправились. Он был в своей стихии.

— Это что за балаган⁈ — рявкнул он так, что ближайший стражник отшатнулся и чуть не выронил копье. — Кто приказал перекрыть ворота⁈

Старший побледнел, узнав командира.

— Господин капитан! Приказ из канцелярии посадника! Никого не выпускать до…

— До чего⁈ — Ломов привстал в стременах, нависая над ними. — До второго пришествия⁈ Вы что тут устроили, олухи⁈ Самоуправство⁈

— Но господин капитан, они же вооружённые! — пролепетал старший, косясь на топоры слободских. — Они же в Посад собрались! Там и так после ночи неспокойно…

— Они со мной! — отрезал Ломов, не давая ему опомниться. — Под моим личным надзором! Это официальная делегация к старейшинам Посада по делу о ночном нападении! У меня полномочия от посадника лично! А вы тут рогатки выставили, позорите город перед княжичем!

Он врал вдохновенно, и я едва сдержал одобрительную усмешку. Никаких полномочий у него не было, но стражники этого не знали. Ломову тоже приходилось балансировать.

— В уборщики захотели⁈ — продолжал греметь капитан, входя в раж. — Будете дерьмо из канав черпать до конца дней! Убрать рогатки! Живо!

Старший замялся. Посмотрел на своих людей, на нас, снова на красного от гнева Ломова. Страх перед разъяренной толпой боролся со страхом перед начальством.

Привычка подчиняться начальству победила.

— Убирай, — буркнул он своим. — Пропускаем.

Стражники торопливо оттащили рогатки в сторону. Створки ворот со скрипом распахнулись.

Дорога в Посад была свободна.

— Вперёд, — сказал я негромко своим парням. — Оружие спрятать. И запомните: мы пришли разговаривать. Кто первый достанет нож без команды — лично руки оторву.

Угрюмый хмыкнул и улыбнулся. Мы вышли из города.

Посад встретил нас живой стеной.

Стоило нам миновать расстояние от ворот и въехать на улицу, как мы увидели баррикаду из телег, бочек и разного хлама, а перед баррикадой стояла толпа мужиков. В руках колья, топоры, вилы, у кого-то просто палки.

Я остановился, и отряд замер за моей спиной.

Многие местные были перевязаны. Грязные тряпки на головах, на руках, у одного вся морда в бурых разводах от засохшей крови. Те самые мужики, кто ночью пришёл к нам в Слободку.

Теперь они защищали свои дома.

— Пошли прочь! — заорал кто-то из толпы. — Убирайтесь!

— Здесь вам не Слободка!

— Мы своих не отдадим!

Крики сливались в гул, и толпа качнулась вперёд, как волна. Я видел их перекошенные от страха и ненависти лица. Они думали, что мы пришли резать. Что будем ходить по домам и убивать всех, кто попадётся под руку. Кровная месть, как в старые времена.

— Саня, — Угрюмый встал рядом со мной, голос тихий, напряжённый. — Их много. Если попрут…

— Вижу.

Ярослав подъехал ближе, конь нервно переступал копытами.

— Может, обойдём? Есть другие улицы?

— Нет, — я покачал головой. — Обойдём этих — встретим следующих. Они весь Посад подняли.

Толпа напирала. Кто-то в задних рядах выкрикивал что-то про детей и жён, кто-то проклинал слободских выродков. Баррикада была в двадцати шагах, и расстояние сокращалось — толпа медленно, неуверенно, но двигалась вперёд.

А потом из толпы прилетел камень.

Он ударил Волка в плечо — не сильно, вскользь, но этого хватило. Волк зарычал, выхватил нож. Угрюмый рванул топор из-за пояса. Слободские за спиной загудели, подаваясь вперёд, и я услышал, как звякнуло железо — кто-то обнажил оружие.

Дружина Ярослава сомкнула строй. Двадцать всадников, копья наперевес, кони храпят и бьют копытами. Один приказ — и они врежутся в толпу, сомнут, растопчут.

— Стоять! — рявкнул я. — Всем стоять!

Угрюмый замер. Волк скалился, но не двигался. Слободские остановились, тяжело дыша, сжимая трофейное оружие.

Толпа напротив тоже замерла. Они видели конницу, оскаленные лица и железо. Секунду назад они были смелыми, а теперь до них дошло — если начнётся драка, их вырежут. Всех до единого.

Воздух звенел от напряжения. Одно слово, один жест — и польётся много крови с обеих сторон.

Я смотрел на эту толпу — на испуганных мужиков с кольями, на перевязанных, на тех, кто прятал дрожащие руки за спинами. Они стояли здесь, потому что за ними были их семьи. Их дома. Всё, что у них было.

Точно так же, как мы стояли ночью.

— Саш, — голос Ярослава был напряжённым. — Решай. Или прорываемся, или уходим.

Я сделал шаг вперёд и пошел один, без оружия.

— Никто никуда не уходит, — сказал я. — И прорываться не будем. Я с ними поговорю.

Я подошел ближе и остановился в десяти шагах от первого ряда. Достаточно близко, чтобы видеть их лица. Достаточно далеко, чтобы успеть отскочить, если кто-то решит метнуть топор.

— Уберите железо, — сказал я громко, но спокойно. — Мы не вы. Мы не приходим к соседям по ночам, чтобы резать спящих.

— Врёшь! — выкрикнул кто-то. — Вы мстить пришли!

— Если бы я пришёл мстить, — я кивнул за спину, — мы бы не разговаривали. Конница раскатала бы вас за минуту, но я к вам подошел. Знаете почему?

Я шагнул ближе, вглядываясь в лица.

— Потому что мне не нужны ваши жизни.

Здоровый мужик в первом ряду с грязно-серой тряпкой на голове, сквозь которую проступила засохшая кровь — вышел вперёд, сжимая тесак.

— Тогда зачем припёрся⁈

Я посмотрел на его рану.

— У тебя висок раздуло, глаз уже заплыл, — сказал я сухо. — Тряпка грязная, кровь запеклась. Если не промыть, к вечеру жар начнется, а через три дня заражение пойдет. И ты такой тут не один.

Мужик опешил. Он явно ждал угроз, а не лекарских наставлений.

— Не заговаривай зубы! — рыкнул он, но тесак опустил чуть ниже.

— Про какие зубы ты говоришь? — Я поморщился и повысил голос. — Посмотрите на себя. Вы избиты, ранены и стоите тут с кольями, защищая… Кого?

Я вытянул руку, указывая на богатый особняк, шпиль которого виднелся вдалеке.

— Кожемяк? А где они сами? Где Ждан? Где его сыновья? Почему они не стоят здесь, в первом ряду, рядом с вами?

Толпа задумчиво зашумела. Вопрос был простой, но бил в самую точку.

— Они сидят в тепле, — припечатал я. — Пьют вино и ждут, пока вы сдохнете за их грехи. Они послали вас ночью в Слободку умирать, а сами спрятались. И сейчас они снова прячутся за вашими спинами.

— Это наш Посад! — неуверенно выкрикнул кто-то, но запала в крике уже не было.

— А я не воюю с Посадом, — отрезал я, глядя им в глаза. — В отличие от вас.

Я сделал паузу.

— Вы пришли к нам ночью с кем воевать? Со мной⁈ С поваром⁈ С мужиками слободскими⁈ За что⁈

Я оглядел их всех по-очереди. Многие отвели глаза, кто-то начал шаркать ногой, разглядывая снег. Им стало стыдно.

— Вы забыли, что такое честь, а я пришел утром и я не начинаю резню, хотя имею на это полное право после того, что вы натворили. Чувствуете разницу?

Мужики молчали. Крыть было нечем.

— Я не воюю с работягами, которых обманом погнали на подлое дело, — продолжил я уже мягче. — Мой враг — тот, кто это устроил. Тот, кто превратил честных мастеров в погромщиков.

Я снова посмотрел на мужика с перевязанной головой.

— Я иду за Кожемяками. Только за ними. Остальные мне не нужны.

Я обернулся к своим.

— Угрюмый! Дай банку.

Удивленный Гриша, порылся в ящике и протянул мне увесистую глиняную банку с широким горлом, заткнутую пробкой.

Мужик с тесаком дёрнулся, ожидая подвоха, но я протянул банку ему.

— Держи.

Мужик уставился на глину, потом на меня. В глазах читалось недоверие.