Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Колонна остановилась.

Из первой линии вперёд выехал всадник — крупный мужчина в полевом мундире с непокрытой головой. Осмотрел стены, стяг над воротами, потом поднял голову и нашёл взглядом фигуру на зубцах.

— Откройте ворота, — произнёс он, усиленным голосом, перекрывшим расстояние. — Экспедиционный корпус Ливонской конфедерации прибыл оказать поддержку силам Ордена Чистого Пламени на территории, находящейся под его управлением.

Данила опёрся локтями на зубец. Правый рукав куртки был закатан и перевязан, и он не торопился отвечать — дал паузе повисеть ровно столько, сколько нужно, чтобы она начала давить.

— Орден Чистого Пламени прекратил существование как военная сила в Белой Руси, — произнёс он, без торжества, как говорят о решённом и очевидном деле. — Минский Бастион вернулся к законным владельцам.

Он выпрямился и окинул взглядом колонну внизу.

— Кроме того, ваш корпус без объявления войны атаковал пограничные части суверенного белорусского княжества и прошёл маршем через нашу территорию. Дело ясно, это означает, что вы де-факто уже воюете с Белой Русью. Советую немедленно развернуть войска и убираться обратно в Ливонию.

Фон Штернберг смотрел на него с видом человека, который не верит услышанному.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите? — произнёс он медленно.

— Полностью, — ответил Рогволодов.

Лицо генерала пошло красными пятнами. Он покосился на свою армию за спиной, потом снова на стены, потом на стяг. На глазах трёх тысяч человек его только что послали — коротко, без гнева, тоном человека, закрывающего незначительный вопрос. Генерал мог бы развернуться и уйти, но Данила понимал, что держит того на месте: не приказ и не долг, а глаза собственных солдат за спиной.

— К бою! — рявкнул фон Штернберг, разворачивая коня.

Данила успел подумать, что генерал так и не понял одной простой вещи: Бастион стоял, гудел изнутри и не был прежним мёртвым камнем с застывшими рунными контурами. Орудийные платформы на башнях прикидывались неработающими — до этой секунды.

Дракон беззвучно вынырнул из-за облаков.

Данила однажды уже видел его в бою, но с высоты стены масштаб воспринимался иначе. Каменный исполин развернул крылья, заслонив солнце, и пошёл вниз крутым пикирующим вектором — к колонне, успевшей раздаться в боевые порядки, но не успевшей сделать ничего больше. Первая струя магмы накрыла левый фланг раньше, чем люди внизу вообще поняли, что смерть окутала их своим саваном.

Потом заговорили орудийные платформы.

Данила смотрел. Он видел панику с высоты чётко — то, как рассыпается строй, то, как сотни людей разворачиваются и бегут, не разбирая направления, сбивая друг друга с ног. Третий залп орудий накрыл центр бывшей колонны там, где фон Штернберг пытался хоть как-то удержать управление. Потом дракон прошёл вторым заходом, и после него уже не было ни колонны, ни флангов — только беспорядочная толпа, уносившаяся прочь от Бастиона быстротой, людей, для которых значение имеет только собственное выживание.

Позади послышались шаги. Данила обернулся.

Платонов вышел из-за угла башни, встал рядом и несколько секунд смотрел вниз на то, что осталось от ливонского корпуса.

— Хороший сюрприз, правда? — произнёс он негромко, с жёсткой усмешкой.

Данила посмотрел на него, потом снова на горизонт, где пыль оседала над беспорядочно отступающими рядами. Сколько лет он ждал этого момента… Сейчас над его головой висел белорусский стяг, под ногами гудел возвращённый Бастион, а тысячи ливонских солдат разбегались по полю.

Рогволодов широко усмехнулся:

— Великолепный, мать его!

Глава 10

Шестнадцатью часами ранее

После разговора с Данилой на улицах Минска, я нашёл магофон во внутреннем кармане куртки, и набрал знакомый номер. Высокие стены зданий здесь давили историей, и гул генераторов доносился почти из каждого уголка Бастиона. Звонок прошёл со второго раза.

— Прохор Игнатьевич, — Голос Голицына звучал ровно, без удивления: московский правитель не привык выражать эмоции первыми словами.

— Дмитрий Валерьянович. Мне нужна небольшая услуга.

— Слушаю.

— Мне нужен проход через московский портал, на выход, не на вход. Сегодня одна группа пойдёт транзитом и через несколько дней пройдёт вторая. Нужно их пропустить. Ничего обременительного.

Пауза получилась короткой, но ощутимой. Голицын думал быстро.

— Сколько человек в группе?

— Много.

Ещё одна пауза.

— Прохор, — произнёс он с мягким нажимом на первый слог, — «много» — это не число.

— Сотен шесть сегодня, — ответил я. — И больше двух тысяч на днях.

— Откуда появится группа? — словно что-то подозревая, уточнил он.

Я мысленно усмехнулся. Вопрос задан аккуратно, с нарочитой небрежностью человека, которому важен ответ, но который не хочет выглядеть слишком заинтересованным.

— Из Минска, — сказал я.

Темнить смысла не имело. В момент установления связи с Москвой, они зафиксируют точку, откуда к ним был проброшен пространственный канал.

Дмитрий Валерьянович помолчал чуть дольше, чем обычно. Я слышал в трубке лёгкий фоновый шум: скорее всего, работал с бумагами. Потом звук передвигаемого кресла. Он взял паузу намеренно, и я понял, что картина у него в голове складывается прямо сейчас.

Минск. Огромная группа людей и явно не туристов. Бастион, который пятьдесят лет находился в железной хватке Ордена, и ещё неделю назад стоял мёртвым склепом. И я, который не так уж давно спрашивал его о передовых разработках с видом человека, ищущего лазейку в глухой стене.

Когда он снова заговорил, интонация не изменилась ни на полтона.

— Помнишь, мы с тобой говорили о технологиях? — произнёс он неторопливо. — Ты тогда сказал, что система несправедлива, — пауза. — Надо полагать, ты нашёл способ восстановить справедливость.

Последнее слово он произнёс так, будто цитировал чужую шутку, которая ему не нравилась, но мастерство рассказчика признавал. Никаких обвинений, никакого прямого указания на то, что он понимает всё.

— Орден Чистого Пламени перестал быть проблемой, — сказал я, не видя смысла скрывать то, что через сутки-двое разлетится по всему уголкам Европы. — Бастион вернулся к законным владельцам. Я выполнил обязательства перед белорусскими князьями. Люди, которых нужно провести через Москву, служат мне.

— Законным владельцам… — повторил Голицын задумчиво, словно пробуя формулировку на вкус. — Красивая юридическая конструкция. Бесхозное имущество, возвращённое тем, кому оно причиталось изначально. Я бы сам не придумал лучше.

Комплимент прозвучал безупречно вежливо и именно поэтому читался безошибочно: я вижу каждый шаг, который ты сделал, и понимаю, зачем всё это было сделано.

— Ты понимаешь, — продолжил он тем же спокойным тоном, — что теперь у всех нас под боком появился новый самостоятельный игрок? Со своим производством, своей армией и, надо полагать, своим видением будущего?

— Независимый игрок, который обязан тебе всем, является не угрозой, — ответил я, — а союзником. И ты это знаешь лучше меня.

Пауза стала длиннее. Я не стал её заполнять. Кусок неба над Минском был голубым с лёгкой дымкой — город только начинал приходить в себя, и где-то внизу ещё ремонтировали технику, попутно выкрикивая громкие команды.

Тревоги я не испытывал. Дмитрий Валерьянович злился, это очевидно. Человек, годами выстраивавший, тонкую систему дозированной помощи белорусам, смотрел сейчас на то, как один из ключевых опорных камней этой системы со свистом улетел вдаль. Белая Русь с работающим Бастионом — это уже совсем другая Белая Русь. Та, что перестаёт зависеть от московского оружия как единственного средства выживания. Он это понимал прекрасно, и потому не спешил отвечать.

Злиться открыто он не мог. Слишком много долгов на нём висело: Василиса и Мирон были живы во многом благодаря мне. Публично назвать меня врагом московских интересов означало признать вслух, что его Бастион намеренно держал белорусов на коротком поводке. Такой скандал ему был не нужен.