Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Я хмыкнул. Изящное решение. Грач оказался невиновен — он не касался капельницы. Настоящий отравитель — медбрат-марионетка, который действовал по приказу Архивариуса. Но Архивариуса не посадишь в камеру, медбрат не отвечает за свои действия, а публичный скандал с участием менталистов и кукловодов не нужен никому. Вот и выходит несчастный случай. Бюрократия, конечно, но бюрократия разумная.

— Отлично, — сказал я, обводя взглядом каждого. — Центр работает в штатном режиме. Новых пациентов пока нет, и это нормально — мы даже формально ещё не открылись, торжественный запуск был прерван обстоятельствами, — я позволил себе кривую усмешку, — непреодолимой силы. Но сидеть без дела не будем. Идите на подхват в основную больницу. Тарасов — к хирургам, Шаповалову наверняка нужна помощь. Зиновьева, Коровин — в приёмное, там вечно нехватка рук. Семён и Ордынская — на связи, разбирайте текущую документацию, приводите в порядок архив. Когда мы наконец откроемся по-нормальному, я хочу, чтобы всё было как часы.

— Поняли, шеф, — за всех ответил Тарасов, и это «шеф» прозвучало как-то иначе, чем раньше. Не с иронией, как в первые дни, когда он ещё приглядывался ко мне и не знал, чего ожидать. Теперь в этом слове была констатация факта. Признание.

Я вышел в коридор.

Достал из кармана телефон — его кто-то заботливо положил на тумбочку рядом с тем самым яблоком от Семёна, которое за три дня успело слегка подвянуть, а я его и взял. Набрал номер Серебряного.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

Сброс.

Я посмотрел на экран и мысленно выругался. Ну конечно. Менталист. Как обычно. Они все такие. Когда им нужно они найдут тебя хоть на дне океана, влезут в голову без спроса, усыпят прикосновением ладони. А когда нужно тебе — «абонент недоступен». Мастера избирательной коммуникации, чтоб их.

Телефон звякнул. Входящее сообщение.

«Жди. Скоро вернусь. Расскажу про твоего бурундука. Не дёргайся. — И. С.»

Я сжал телефон так, что пластик жалобно хрустнул под пальцами. «Жди». Самое ненавистное слово в русском языке. Особенно когда его говорит человек, который знает что-то о судьбе твоего друга, но предпочитает сообщить об этом в удобное для себя время.

«Жди». Легко сказать. Попробуй «жди», когда внутри дыра, а единственная зацепка — золотой след, уходящий в межпространственную складку, и менталист, который не берёт трубку.

Я убрал телефон. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Контроль. Дисциплина. Приоритеты.

Фырк подождёт. Не потому что он не важен. Потому что сейчас я ничего не могу для него сделать, кроме как довериться Серебряному. А доверие — штука, которая даётся мне с трудом. Особенно после всего, что произошло.

Я развернулся и пошёл к палате. Открыл дверь.

— Ну что?

Вероника стояла у окна с телефоном, прижатым к уху. Увидев меня, она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у неё морщились уголки глаз и которая означала, что дело сделано.

— Дозвонилась, — сказала она, убирая телефон. — Хозяин на месте. Нас ждут через час.

— Поехали.

Ординаторская постепенно пустела.

Тарасов ушёл первым, буркнув что-то про аппендициты и «хоть какое-нибудь живое дело». Коровин поднялся минутой позже, аккуратно завинтил крышку термоса и направился в приёмное. Зиновьева задержалась. Собрала свой планшет, сумочку, бросила последний взгляд в зеркальце на стене, поправила волосы, и тоже вышла.

Остались Семён и Ордынская.

Семён сидел за столом, разбирая папку с историями болезней. Работа монотонная, бумажная, от которой сводило скулы, но необходимая — без документации Диагностический центр оставался просто красивым помещением с дорогой отделкой.

Ордынская примостилась напротив, помогая сортировать направления на обследование — стопка «принять», стопка «отклонить», стопка «уточнить анамнез».

За окном мерно падал снег.

— Тихо тут, — сказала Ордынская, не поднимая головы от бумаг.

— Угу, — отозвался Семён.

— Непривычно.

— Угу.

Она посмотрела на него поверх стопки папок.

— Ты красноречив сегодня.

Семён поднял голову и усмехнулся — устало, виновато.

Последняя неделя далась ему, пожалуй, тяжелее, чем остальным. Не физически — он был молод, крепок, вынослив. Но психологически.

Он был тем, кто оставался «на хозяйстве», когда Илья нырял в подвал. Тем, кто бегал по лестницам, таскал раненых, координировал хаос в приёмном. И при этом постоянно чувствовал, что главное происходит без него, где-то внизу, за запертыми дверями, куда его не пустили.

— Просто думаю, — сказал он. — Неделю назад мы поступали в Диагностический центр. У нас были планы, графики, расписание на месяц вперёд. Первые пациенты, первые сложные случаи. Научные публикации, конференции… А вместо этого — отравления, менталисты, ментальные бомбы в подвале, Архивариус и код красный. Я подписывался на медицину, Лена. Не на войну.

— Знаю, — тихо ответила Ордынская. — Я тоже.

Они помолчали. Снег за окном сыпал всё гуще, и от этого в ординаторской стало как-то уютнее — тёплый свет ламп, тихое тиканье настенных часов, шелест бумаги.

— А знаешь что? — Семён вдруг выпрямился, отложил папку и посмотрел на Ордынскую серьёзно. — Я не жалею.

— Не жалеешь?

— Нет. Ни о чём. Ни об отборе, ни о первых днях, ни о… — он кивнул куда-то в сторону пола, имея в виду подвал. — Ни о том, что было внизу. Страшно было — да. До дрожи в коленях. Но если бы мне предложили вернуться назад и не пойти сюда — я бы отказался. Я здесь на месте, Лена. Впервые в жизни чувствую, что на месте.

Ордынская смотрела на него, и на её бледном лице проступило выражение, которое Семён видел у неё впервые. Не страх, не неуверенность, не та привычная робость, за которой она пряталась от мира. Что-то другое. Тёплое, тихое, почти неуловимое.

— Я тоже, — сказала она. — Впервые.

Семён открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но не успел.

Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что папки на столе подпрыгнули, а чашка с недопитым кофе Зиновьевой опасно накренилась и чудом не опрокинулась.

На пороге стоял барон фон Штальберг.

Семён видел его раньше. Один раз, мельком, когда тот приезжал на конкурс за место в центре. Тогда он выглядел как картинка из учебника по этикету: безупречный костюм, бриллиантовая заколка на галстуке, идеально уложенные волосы и улыбка мецената, привыкшего к вспышкам фотоаппаратов.

Человек, который финансировал строительство Диагностического центра. Человек с деньгами и манерами.

Сейчас от того барона осталось немного.

Волосы стояли дыбом — не художественно, а по-настоящему, как у человека, который бежал по лестнице и слишком часто хватался за голову. Галстук перекручен и сбит набок.

Пальто расстёгнуто, шарф перекинут через плечо, в руке кожаный портфель, который он сжимал так, будто внутри лежал не портфель, а спасательный круг. Лицо красное, на лбу испарина, глаза — бешеные.

Барон фон Штальберг был определённо не в духе.

— Где Разумовский⁈ — рявкнул он с порога, и голос его разнёсся по ординаторской, как удар набата. — Мне сказали, что он очнулся! Я звоню ему — абонент не абонент! Кобрук говорит «ушёл», охрана говорит «был, ушёл», медсёстры говорят «был, ушёл, может вернётся, а может и нет»! Куда он делся⁈

Семён поднялся из-за стола, чувствуя себя солдатом, на которого неожиданно выскочил генерал.

— Он… он ушёл, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По личным делам. Отдыхать. Он только что из…

— Какой к чёрту отдых⁈ — Штальберг сделал шаг внутрь, и ординаторская сразу стала теснее, словно он заполнил собой половину помещения — не столько физически, сколько энергетически. Он был из тех людей, чьё присутствие ощущается кожей. — Какие личные дела⁈ Найдите его! Немедленно! Срочно! Из-под земли достаньте!

Ордынская поджала ноги на диване и стала ещё меньше, чем была. Семён мысленно отметил, что его собственное желание спрятаться примерно такое же, но для старшего ординатора это непозволительная роскошь.