Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Простите, барон, — он собрал всю имеющуюся храбрость. Немного, но достаточно. — Илья Григорьевич перенёс тяжёлую ментальную контузию. Он три дня находился без сознания. Ему необходим отдых…

— Отдых, — Штальберг произнёс это слово так, будто оно лично ему задолжало крупную сумму. — Ему необходим отдых. Прекрасно. Замечательно. Великолепно. А у меня необходим Разумовский. Живой, на ногах и с работающими мозгами.

— Что случилось, ваше благородие? — подала голос Ордынская с дивана. Тихо, почти робко, но в самую точку — вопрос, который нужно было задать, пока Штальберг не разнёс ординаторскую.

Барон посмотрел на неё. Моргнул. Как будто на секунду вспомнил, что он всё-таки аристократ, а не бешеный бык, и что орать на молодых женщин — дурной тон. Провёл рукой по волосам, пригладил их. Безуспешно, правда, потому что они тут же встали обратно. Глубоко вдохнул, выдохнул.

— У меня для него пациент, — сказал он, и голос стал тише, но не менее напряжённым. — Особый случай. Тот, от которого нельзя отказаться. Вопрос жизни и смерти.

Он сделал паузу, обвёл взглядом ординаторскую — Семёна, Ордынскую, пустые стулья, график на доске, чашки на столе — и добавил:

— И очень больших денег.

Семён и Ордынская переглянулись. В этом взгляде было всё: усталость, настороженность, предвкушение и тихая, почти смиренная констатация факта, что покой Диагностическому центру, видимо, только снится.

Глава 12

Тишина в ординаторской продержалась ровно столько, сколько нужно маятнику настенных часов, чтобы качнуться из одной крайней точки в другую. Потом Семён услышал собственный голос и удивился ему не меньше, чем барон.

— Ваше благородие, — сказал он, и слова вышли из него как-то сами, минуя ту часть мозга, которая обычно отвечала за осторожность, самосохранение и здравый смысл, — везите пациента. Если случай срочный, мы не можем ждать.

Руки дрожали.

Он спрятал их за спину, сцепив пальцы так крепко, что ногти впились в ладони. Ерунда. Главное голос. Голос должен быть ровным. Он должен внушать доверие.

Илья всегда говорил: «Пациенту неважно, что ты чувствуешь. Пациенту важно, что он видит. Видит уверенного лекаря — успокаивается. Видит нервного — паникует. Держи лицо, Семён. Всегда держи лицо».

Вот он и держал.

Штальберг уставился на него с выражением человека, который заказал в ресторане стейк, а ему принесли овсяную кашу. Не то чтобы каша плоха сама по себе, но когда ты ожидал стейк — разочарование неизбежно.

— Вы? — переспросил он, и в этом коротком «вы» уместилось столько скепсиса, что хватило бы на целую рецензию.

Он окинул взглядом ординаторскую — пустые стулья, кофейные чашки на столе, Ордынскую на диване, которая при его взгляде сжалась ещё сильнее. Потом снова посмотрел на Семёна. Сверху вниз, потому что был на голову выше и на целую жизнь богаче, и этот перепад высот ощущался физически.

— Это серьёзный человек, — продолжил Штальберг, и голос его стал тише, но не мягче. — Очень серьёзный. Из тех, чьи фамилии не произносят в коридорах. Мне нужен Разумовский. Лично. Не его подмастерья, ассистенты и ученики. Он сам.

Семён сглотнул.

В горле пересохло, и слюна прошла по пищеводу, как наждачная бумага. Он чувствовал на себе взгляд Ордынской — не осуждающий, скорее выжидающий.

Она ждала, что он сделает. И это ожидание парадоксальным образом придало ему сил — не хотелось выглядеть трусом перед человеком, который ему… нравился.

— Мы — команда Разумовского, — сказал он, сделав ещё один шаг вперёд. Маленький шаг, но в эту секунду он показался ему подвигом. — Каждый из нас прошёл отбор лично у него. Каждый доказал, что достоин здесь работать. Илья Григорьевич — гениальный диагност, с этим никто не спорит. Но даже он не поставит диагноз без данных. Без анамнеза и осмотра. Ему в любом случае нужны результаты обследований. Нечего будет анализировать, если мы не проделаем первичную работу. Везите пациента — мы начнём обследование, соберём данные, стабилизируем состояние. А когда Илья… Григорьевич вернётся, у него на столе будет полная картина, и он сможет работать сразу, без потери времени. Которое, как я понимаю, дорого.

Он замолчал. Сердце колотилось где-то в районе горла, а не в груди, где ему полагалось находиться по всем анатомическим атласам.

Штальберг молчал тоже. Смотрел на него пристально, оценивающе, как покупатель смотрит на товар, в котором сомневается, но который ему вот-вот понадобится. Секунда. Две. Три. Семён физически ощущал, как барон взвешивает варианты: развернуться и уехать, дожидаться Разумовского, или…

— Ладно, — сказал Штальберг.

Это «ладно» прозвучало не как согласие, а скорее как условная капитуляция. Как «ладно, посмотрим, на что вы способны, но если облажаетесь — пеняйте на себя». Он достал из внутреннего кармана пальто телефон — дорогой, в кожаном чехле с золотым тиснением, — и набрал номер.

— Ваша ответственность, — добавил он, глядя на Семёна поверх экрана. — Целиком и полностью. Все равно пациент уже на полпути сюда. Так что параллельно с осмотром — ИЩИТЕ РАЗУМОВСКОГО!

И вышел в коридор, на ходу набирая какой-то номер на телефоне.

Семён выдохнул. Медленно, через зубы, стараясь не показать, что у него подкашиваются колени. Повернулся к Ордынской. Та сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на него круглыми глазами.

— Ты только что взял на себя пациента барона фон Штальберга, — произнесла она тихо, словно пробуя слова на вкус. — Без Ильи Григорьевича. Ты же без понятия, что за случай.

— Да, — сказал Семён.

— Ты в своём уме?

— Нет, — честно ответил он. — Но у нас двадцать минут.

Дом стоял на высоком берегу, чуть отступив от кромки обрыва, как человек, который подошёл к краю, заглянул вниз и решил, что на шаг назад будет надёжнее.

Двухэтажный, кирпичный, с покатой крышей, которая когда-то была красной, а теперь стала… разноцветной — где ржаво-рыжей, где бурой, где откровенно серой в тех местах, где шифер обнажился до бетонной основы.

Фасад смотрел на реку, и окна второго этажа отражали зимнее небо так, будто в них было заключено собственное, домашнее небо, поменьше и поуютнее.

Забор огораживал участок соток двадцать, не меньше. Сад. Точнее, то, что когда-то было садом: яблони с узловатыми стволами, кусты смородины, вросшие друг в друга, заросли малины, захватившие добрую треть территории. Всё под снегом, всё спящее, но даже зимой было видно, что при должном уходе здесь расцветёт нечто приличное.

Я стоял на балконе второго этажа и трогал стену. Кирпич. Настоящий, старый, красный, с шершавой фактурой. Кладка добротная — ни трещин, ни осыпания, ни следов сырости на внутренней стороне. Стены толщиной в два с половиной кирпича, если верить моей ладони, которая худо-бедно заменяла рулетку. Такие стены строили на совесть, с расчётом на то, что дом простоит не одно поколение.

Отсюда открывался вид, от которого хотелось просто стоять и смотреть. Ока, широкая, покрытая ледяной коркой, с тёмными полыньями у берегов. Заречные луга, белые, бескрайние, уходящие к горизонту.

Тишина.

Ни сирен, ни городского гула, ни вечного больничного попискивания мониторов. Только ветер в голых ветвях яблонь и далёкий крик вороны.

Крепость.

Место, которое можно укрепить, обжить, наполнить жизнью. Место, куда можно приходить после дежурств и знать, что за этими стенами — свои. Вероника. Сергей Петрович. Может быть, со временем — кто-нибудь ещё, маленький и громкий. Хотя об этом пока рано.

Сюда Архивариус не дотянется. Не потому что стены кирпичные — ментальным ударам кирпич не помеха. А потому что это будет мой дом. Место силы. Как больница для Фырка — стены, впитавшие энергию жизни. Только здесь энергия будет другая. Семейная.

Я зашел внутрь дома.

Половицы подо мной скрипнули. Я переступил с ноги на ногу — скрипнули снова, другой тональностью. Целая симфония. Полы придётся перестилать, это очевидно. И крышу чинить. И проводку менять, судя по тому допотопному щитку, который я видел в прихожей. И отопление ревизировать. И…