Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ) - Токсик Саша

Уже прошло две недели. За четырнадцать дней он выучил наизусть каждую трещину в штукатурке, каждый скрип шагов надзирателя за дверью и расписание обходов. Перестал замечать запах хлорки и варёной капусты из кухни. Привык, что на завтрак всегда дают кашу, жидкую, как клейстер, и такую же безвкусную.

Привыкнуть не значило смириться, привыкнуть значило перестать тратить на это внимание. Оно было нужно для другого.

Профессор столичного университета, человек, который несколько лет водил экспедиции по Озёрному краю, сидел в комнате, где не мог даже передвинуть стул к окну, чтобы выглянуть на улицу.

Работники провинциальной психиатрической лечебницы знали своё дело: привинченный стол, привинченная койка, привинченный табурет, ничего, что можно сдвинуть, ничего, чем можно навредить себе или окружающим.

И это бесило его, не раздражало и не злило, а именно бесило глухим ровным гневом, который горел внутри с первого дня, и который он не позволял себе показывать.

Инсценировка сработала, но, пожалуй, даже слишком удачно. Он столкнул студенческие лодки в воду у Чёрной ямы, разделся, извалялся в иле и пошёл пешком вдоль берега. Через несколько часов профессор наткнулся на рыбаков и тут выяснилось, что актёр из него никудышный.

В его сумасшествие поверили, но перепугались безумного мага и на всякий случай скрутили. Дальше всё покатилось само собой. Вместо обычной палаты его определили к буйным, никаких сочувственных бесед проводить не стали — сразу надели адамантиевый браслет, блокирующий магию.

И вишенкой на торте было то, что местные врачи, опасаясь навредить приезжему профессору, вызвали специалиста из столицы. Кем бы он ни был, встречаться с ним Заславскому совсем не хотелось.

Заславский повернул левую руку и посмотрел на запястье. Антимагический браслет сидел плотно, тусклый металл был холодным даже в тёплой палате.

Тридцать пять лет он чувствовал воду на расстоянии, ощущал её движение, температуру, давление, и это ощущение было таким же привычным, как собственный пульс.

Сейчас там, где раньше текла энергия, было пусто. За стенами лечебницы мог простираться океан или пустыня, и он не отличил бы одно от другого. Мышцы на скулах дрогнули, и он заставил себя разжать челюсти.

Стены можно было обойти, решётки тоже, расписание надзирателей он выучил за первую неделю. Отсутствие магии обойти было нельзя. Руки были те же и голова та же, но инструмент, которым он владел всю сознательную жизнь, был выключен.

А ещё этот чертов специалист! Провинциальных врачей с их заученными вопросами обмануть нетрудно, но столичный лекарь — это другой разговор, и нужно было успеть исчезнуть раньше, чем он приедет.

Заславский встал, ровно и не спеша прошёлся по палате: три шага к стене и три назад. Каждое утро он проделывал одно и то же. Вставал, проходился по палате, садился. Снова вставал. Тело должно работать, даже если магии нет.

Со стороны он выглядел спокойным, но внутри всё бурлило и клокотало. Сидеть в палате, где воняет хлоркой и капустой, пока на дне озера лежит тайна, способная перевернуть всё, что известно о магии воды, было физически тяжело.

Он сел обратно на койку и сцепил пальцы.

Первую неделю он потратил на то, чтобы разобраться, как устроена лечебница. Кто из надзирателей ходит по расписанию, а кто опаздывает, когда врач делает обход, кто убирает палаты, кто носит еду, у кого какие привычки и слабости.

Информация была единственным оружием, которое браслет не блокировал, и на восьмой день она пригодилась.

Служанка, которая убирала его палату, приходила каждый день в одно и то же время. Заславский присматривался к ней три дня и понял всё, что ему было нужно.

Немолодая, усталая, привыкшая к любым пациентам, она мыла пол и поправляла койку одинаково равнодушно, не поднимая глаз и не задавая вопросов.

На четвёртый день он заговорил с ней. Негромко, с той тёплой ноткой в голосе, от которой его студенты когда-то расправляли плечи.

Сначала попросил мелочь — принести стакан воды потеплее. Она принесла. На следующий день он попросил ещё об одном незначительном одолжении, на третий предложил заработать. Её щедро вознаградят его друзья за одну-единственную услугу: нужно лишь принести ему на несколько минут чарофон.

Служанка работала за гроши, и ей было всё равно, кто перед ней: безумец, убийца или профессор.

И вот сейчас за дверью раздались шаги, звякнуло, и дверь открылась. Служанка вошла со шваброй, не глядя на Заславского, поставила ведро у порога и приступила к работе.

На полпути она коротко оглянулась на дверь, достала из кармана передника чарофон, положила его на стол и продолжила уборку, как будто ничего не произошло.

Заславский взял аппарат и приложил палец к контактной пластине. Чарофонами пользовались даже неодарённые, и учёный понадеялся, что браслет не заблокирует ауру. Так и произошло, аппарат ожил. Заславский воспроизвёл в памяти нужный контакт.

Звонить было нельзя, надзиратели могли войти в любой момент, поэтому он отправил текстовое сообщение: «Я нашёл то, что мы все искали. Приезжай скорее», а ниже добавил адрес лечебницы.

Он положил чарофон обратно на стол, и служанка отправила его в карман так же равнодушно и незаметно. Заславский вдруг подумал, что она, должно быть, проделывала это десятки раз.

Мелькнула даже мысль, не слишком ли щедро он оплатил эту услугу. Но она тут же ушла. Свобода того стоит. Теперь осталось только ждать.

Я проснулся от тишины.

Не от звука, а именно от тишины, непривычной и мягкой, какая бывает только в больших домах с толстыми стенами. Солнце уже вовсю било в окна, и я не сразу вспомнил, где нахожусь.

Кровать была огромная, из морёного дуба, с резными стойками для балдахина, который сейчас отсутствовал. Родовая мебель Аквилонов, слишком тяжёлая, чтобы вывозить, и слишком старая, чтобы продать.

Лазуриным она оказалась не нужна, и слава богу, потому что остальное они вывезли подчистую. Комната была полупустая: голые стены с темными прямоугольниками на месте картин, паркет с царапинами от сдвинутых шкафов и солнечный свет, который лился через высокие окна без штор, потому что шторы тоже уехали вместе с мебелью.

Но постельное бельё было свежее, накрахмаленное, пахло чистым полотном. Пока я вчера изучал журналы, Елена Павловна успела его перестелить. Подушка была непривычно мягкой, пуховой, но это мелочи.

Я лежал и не торопился вставать.

Мне было хорошо. Не «удобно», не «сойдёт», а именно хорошо на душе. Я уже и забыл, когда в последний раз испытывал это спокойное, глубокое чувство.

Впервые за всё время в этом мире я проснулся не во временном жилье. Не в гостинице Трёхречья, не в каюте катера, не в чужой съёмной комнате. Я проснулся дома.

Из-за двери доносились приглушённые звуки. Где-то внизу звякнула посуда, хлопнула дверь, по двору проскрипела тележка. Поместье жило обычной утренней суетой, когда каждый занят своим делом и никто никуда не торопится.

Впрочем, мне не нужно было прислушиваться, чтобы это знать.

Шёпот Течений для Архимага был не умением, которое нужно включать, а фоном, который никогда не замолкал. Вода в трубах, в стенах, в воздухе, в озере за окном — она звучала всегда, и через неё я ощущал происходящее в доме так же отчётливо, как биение своего сердца.

Двое были на кухне. Елену Павловну я узнал по непрерывным и уверенным движениям и голосу, который не умолкал ни на секунду. Она что-то объясняла, наставляла, поучала. Нюта рядом с ней молчала, но повторяла все действия как надо. Пускай пока медленно и осторожно.

Во дворе работал Гаврила. Тяжёлые мерные шаги звучали то громче, то тише. Очевидно, он разгружал телегу со снедью, которую привезли из города рано утром. Вчера я оставил Елене Павловне деньги на хозяйственные расходы. Разумеется, она не стала откладывать закупки. Гаврила перетаскивал мешки в кладовую, и его молчаливая, неторопливая основательность ощущалась так же ясно, как если бы я стоял рядом и смотрел.