Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Тарасов долго смотрел на него. Потом хмыкнул, расстегнул куртку, бросил её на спинку стула и засучил рукава.

— Ладно, командир, — сказал он. — Давай твоего пациента. Посмотрим, что за «особый случай».

Зиновьева вздохнула — коротко, как «запротоколировано, но не одобрено» — и раскрыла планшет с чистой формой первичного осмотра.

Коровин молча отвинтил крышку термоса, налил себе чаю и отхлебнул. Это означало согласие. У Захара Петровича вообще всё означало согласие, если он при этом пил чай. Отказ выражался отсутствием чаепития, что случалось, если верить ему же, примерно раз в десятилетие.

Ордынская кивнула. Тихо, одними глазами, но Семён заметил.

— Отлично, — сказал он. — Тарасов, готовь шоковую. Зиновьева, бланки, стандартный набор анализов. Коровин, связь с лабораторией, пусть будут наготове. Ордынская, со мной в приёмное.

Команда двинулась. Без лишних слов. Каждый знал, что делать — неделя хаоса научила их работать как единый механизм, где каждая шестерёнка крутится без подсказки, по одному только импульсу.

Семён шёл по коридору и думал о том, что Илья, наверное, чувствовал это каждый день. Эту тяжесть ответственности и тянущую уверенность, что от твоего решения зависит чужая жизнь. Тянущую — потому что она тянет вниз, к земле, к реальности, не давая воспарить в облака самомнения.

Страшно.

Но и хорошо тоже. Странным, непривычным образом — хорошо.

Но сигнал тревоги взвыл ровно в тот момент, когда Семён подумал, что двадцать минут — это, пожалуй, слишком мало для того, чтобы морально подготовиться к чему бы то ни было.

Резкий, пронзительный, он разнёсся по коридору Диагностического центра, отражаясь от свежих стен и заставляя вздрогнуть даже Тарасова, которого, казалось, не могло удивить ничто короче артиллерийского залпа.

— Экстренная госпитализация! — голос дежурной медсестры из динамика на стене. — Приёмное отделение! Каталка на подъезде!

Семён рванул первым. За ним — Ордынская, мелко перебирая ногами, но не отставая.

Двери приёмного распахнулись навстречу потоку холодного воздуха. Снаружи — мигалки, суета, голоса. Не «Скорая» — чёрный фургон с тонированными стёклами и эмблемой на борту, которую Семён не успел рассмотреть. Из фургона двое в форменных комбинезонах выкатывали каталку.

На каталке лежал мужчина.

Первое, что бросилось в глаза, — цвет кожи. Серый. Не бледный, не синюшный — именно серый, как старая газетная бумага. Лицо осунувшееся, заострившееся, с глубокими тенями в глазницах.

К правой руке тянулась линия капельницы, мобильный монитор на штативе каталки попискивал, выводя зелёные кривые на маленький экран. Давление, пульс, сатурация — цифры менялись, прыгали, не хотели стабилизироваться.

— Что с ним? — Зиновьева опередила Семена и уже была рядом, глаза бегали по показаниям.

Молодой, лет тридцати, с коротко стриженой головой и цепким взглядом, фельдшер заговорил быстро, чётко, как на экзамене, где каждая секунда на счету.

— Мужчина, пятьдесят пять лет. Жалобы — острая абдоминальная боль, появилась три часа назад, нарастающая. Многократная рвота, последний час с примесью крови. Давление при погрузке сто на шестьдесят, сейчас падает — восемьдесят пять на пятьдесят. Тахикардия, сто двадцать. Сатурация девяносто один процент, снижается. Температура — тридцать восемь и три.

— Аллергоанамнез? Сопутствующие? — Зиновьева строчила в планшет.

— Аллергий нет. Из сопутствующего — хроническая магическая истощённость, артериальная гипертензия в анамнезе. Принимает гипотензивные нерегулярно. Но главное не это, — фельдшер замешкался на полсекунды, и Семён увидел в его глазах нечто непрофессиональное. Растерянность. — Посмотрите на кожу. На руки.

Тарасов, который уже стоял у каталки, перехватил запястье пациента — аккуратно, привычным движением, проверяя пульс. И замер.

Под его пальцами, там, где он едва коснулся кожи, расплылось багровое пятно. Не синяк — для синяка слишком быстро. Скорее, геморрагическое пропитывание, мгновенное, как будто сосуды под кожей лопнули от одного прикосновения.

— Твою ж… — Тарасов отдёрнул руку. — Это что?

— Вот об этом и речь, — фельдшер кивнул. — Вены лопаются от прикосновения. Мы не можем поставить второй катетер. Пробовали в локтевую — гематома мгновенно. В кисть — то же самое. Подключичку не рискнули без хирурга. Первый катетер чудом держится — поставили в самом начале, когда сосуды ещё не были такими хрупкими. Но состояние ухудшается стремительно.

«Стеклянные сосуды», — подумал Семён. Сосуды, которые рвутся от минимального давления. Что это? Васкулит? Коагулопатия? Системная патология соединительной ткани?

— В шоковую! — скомандовал Тарасов. — Живее!

Каталка влетела в палату, сопровождаемая топотом шести пар ног и писком мониторов. Перекладывали быстро, слаженно — Тарасов у головы, Коровин у ног, Зиновьева подключала стационарный монитор, Ордынская готовила инструменты.

— Давление? — рявкнул Тарасов.

— Семьдесят восемь на сорок пять, — отозвалась Зиновьева, глядя на экран. — Падает.

— Сатурация?

— Восемьдесят восемь. Тоже падает.

— Дыхание поверхностное, ритм нерегулярный, — добавил Коровин, приложив стетоскоп к груди пациента. Его вечно невозмутимое лицо чуть дрогнуло. — Хрипы в нижних отделах. Двусторонние.

Мужчина на койке дёрнулся. Всё тело напряглось, спина выгнулась, руки вцепились в простыню и вдруг обмякло. Монитор взвизгнул — длинный, протяжный, монотонный звук, от которого у любого лекаря мгновенно холодеет в животе.

Прямая линия на экране.

— Фибриляция! — Тарасов уже был над пациентом, руки на грудине. — Начинаю компрессии! Адреналин, один миллиграмм! Зиновьева, дефибриллятор!

Зиновьева метнулась к стойке, сорвала с креплений лопатки дефибриллятора. Руки у неё не дрожали — Семён отметил это краем сознания и удивился. Ещё неделю назад она тряслась, а сейчас — холодное спокойствие, точные движения, никакой паники.

— Заряд двести! — Тарасов давил на грудину ритмично, мощно, с частотой метронома. — Адреналин⁈

— Ввела! — Ордынская, бледная до прозрачности, но с твёрдыми руками, вколола препарат через единственный работающий катетер.

— Разряд!

— Готово! — Зиновьева прижала лопатки к груди. — Все отошли!

Тарасов убрал руки. Зиновьева нажала кнопку. Тело дёрнулось, приподнялось и упало обратно.

Монитор помолчал.

Секунда. Две.

Пик.

Пик-пик.

Пик-пик-пик.

Зелёная линия на экране ожила — неровная, прыгающая, как пьяная, но живая. Пульс. Слабый, тахикардический, но пульс.

— Есть ритм! — выдохнула Зиновьева. — Синусовая тахикардия, сто тридцать пять.

Тарасов отступил на шаг, вытер лоб предплечьем. Руки тряслись от физической нагрузки и адреналина.

— Интубирую, — сказал он хрипло. — Если опять остановится — на этот раз можем не запустить. Дайте ларингоскоп.

Коровин подал инструмент. Тарасов работал быстро, точно — армейская выучка, фронтовая скорость. Трубка скользнула в трахею на первой попытке. Зиновьева подключила аппарат ИВЛ.

Семён стоял чуть в стороне. Он не мешал. У каждого в команде была своя роль, а его сейчас заключалась не в руках, а в голове. Документация. Анамнез. Данные, без которых вся реанимация вслепую — латание дыр без понимания, откуда течёт.

В руках у него был планшет с документами пациента — папка, которую фельдшер сунул ему при передаче. Плотная, казённая, с гербовой печатью на обложке.

Он на автомате уже просмотрел анамнез и теперь вернулся к шапке, которую сначала промахнул лишь мельком. Возраст: пятьдесят пять лет. Группа крови: вторая положительная. Звание: Магистр-Целитель.

Глаза скользнули к строке «ФИО».

Величко Леопольд Константинович.

Буквы стояли ровно, напечатанные стандартным шрифтом на стандартном бланке. Чёрным по белому. Ничего особенного.

Просто.

Звук в палате пропал. Не выключился — именно пропал, как будто кто-то набросил на мир ватное одеяло. Семён больше не слышал ни писка мониторов, ни команд Тарасова.