Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Только собственное сердцебиение.

Он поднял глаза на пациента. Растолкав всех приблизился к лицу и провел по его щеке ладонью.

Серое лицо, искажённое болью. Провалившиеся щёки. Трубка в горле.

— Дядя?.. — прошептал он.

Глава 13

Дядя Леопольд.

Высокий, широкоплечий, пахнущий дорогим одеколоном и больничным антисептиком одновременно. Приезжал в их дом раз в полгода, иногда реже.

Всегда без предупреждения, всегда поздно вечером, когда маленький Сёма уже лежал в кровати и считал трещины на потолке, потому что сон не шёл. Скрип двери, голос отца в прихожей, глухой смех дяди. Потом шаги по лестнице, скрип двери в детскую, и в полумраке возникала знакомая фигура. «Не спишь, Сёма? Ну и правильно. Сон для слабых. Настоящие лекари спят три часа в сутки и живут до ста двадцати. Вот, держи».

И из кармана пиджака появлялся подарок.

Всегда что-нибудь странное и замечательное. Анатомический атлас с цветными иллюстрациями, который мама отобрала, потому что там были «неприличные картинки». Настоящий стетоскоп, который Семён носил на шее целую неделю, пока не потерял на детской площадке. Маленький кристалл-накопитель, который светился в темноте и гудел на высокой ноте, если сжать его в кулаке.

«Это для тренировки, Сёма. Зажми и держи, пока свет не погаснет. Каждый день на минуту дольше. Через год у тебя будут резервы, как у подмастерья».

Семён тренировался три года. Каждый вечер. Даже после того, как родители…

Монитор пискнул, и зелёная линия дёрнулась, выбив экстрасистолу. Пациент на каталке, нет, дядя Леопольд, нет, пациент, чёрт, кто он сейчас, пациент или дядя, как к нему относиться… пациент шевельнулся, и по серому лицу пробежала судорога боли.

Магистр. Одно из высших званий в Гильдии. Человек, который лечил аристократов и генералов, который однажды за ужином обмолвился, что поставил на ноги графа Долгорукого после инсульта, а граф был так благодарен, что сделал ему особый подарок.

Скала. Гранит. Человек, который не болел никогда. Который приходил в любую погоду, в любое время суток, который находился в больнице по двенадцать часов и выходил из свежим, как будто только что проснулся.

А теперь эта скала лежала на каталке с сосудами, которые лопались от прикосновения.

— Величко!

Голос Тарасова прорезал вату, забившую уши. Резкий, командный, не терпящий промедления. Так кричат на передовой, когда рядом рвутся снаряды.

— Величко, не стой столбом! Давление семьдесят на сорок, сатурация восемьдесят шесть! Что в анамнезе⁈

Семён поднял голову. Тарасов стоял по ту сторону каталки, перчатки в крови, турникет в руках, готовый к постановке нового венозного доступа. Лицо собранное, жёсткое, ни грамма сочувствия. Хирург на войне. У него нет времени на чужие чувства, у него есть пациент, который умирает.

— Он… — голос не слушался. Семён откашлялся, попробовал снова. — Он не болел. Никогда. Это ошибка. Он здоровый, абсолютно здоровый, я знаю его всю жизнь, у него никогда ничего не было, ни простуд, ни…

— Величко! — Тарасов рявкнул громче, и в его голосе лязгнул металл. — Мне плевать, каким он был. Мне нужно знать, что с ним сейчас. Аллергии, хронические заболевания, принимаемые препараты. Сосредоточься!

Семён открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался только сиплый выдох. Он смотрел на дядю и видел одновременно двух людей. Того, кто сажал его на колено и говорил: «Лекарь лечит не болезнь, Сёма. Лекарь лечит человека». И того, кто лежал сейчас перед ним серой тряпичной куклой с трубкой в горле.

Тарасов не стал ждать ответа. Перехватил руку пациента, нащупал вену на тыльной стороне кисти, перетянул турникетом предплечье. Обработал спиртом, взял катетер, примерился.

— Осторожно, — успела сказать Зиновьева.

Поздно.

Игла вошла в кожу мягко, почти без сопротивления, как в масло. Тарасов привычным движением сдвинул мандрен, нашёл вену, начал продвигать канюлю. И тут же под кожей расплылось тёмное пятно. Не багровое, а иссиня-чёрное, набухающее, расползающееся от места вкола, как чернила по промокашке. Вена не просто лопнула. Она рассыпалась.

Тарасов выдернул иглу.

— Твою мать! — процедил он сквозь зубы. Семён впервые видел на его лице что-то похожее на растерянность. Хирург, прошедший две войны, повидавший осколочные ранения и ожоги третьей степени, стоял и смотрел на расплывающуюся гематому с выражением человека, который столкнулся с чем-то за пределами своего опыта. — Сосуды как труха. Стенка не держит. Вообще. Даже двадцатидвухгейджевый катетер рвёт, как бумагу.

Он повернулся к Зиновьевой.

— Александра, у нас одна рабочая линия. Одна. Если этот катетер полетит, мы останемся без доступа вообще. Подключичку я поставить могу, но если и центральная вена лопнет при пункции, начнётся внутреннее кровотечение, которое мы не остановим.

Зиновьева кивнула, прикусив нижнюю губу. Семён видел, как она думает. Быстро, системно, перебирая варианты, как шахматист перед решающим ходом.

— Ордынская, — бросила она через плечо, — биокинез. Можешь стабилизировать сосудистую стенку локально? Хотя бы на время постановки доступа?

Ордынская, бледная, с расширенными зрачками, подошла к каталке и положила ладони над предплечьем пациента. Не касаясь, на расстоянии сантиметра от кожи. Закрыла глаза. Пальцы чуть дрогнули, на лбу выступила испарина.

— Попробую, — прошептала она. — Но я не понимаю, что с ними происходит. Стенки сосудов… они как будто растворяются. Коллаген разрушается на клеточном уровне. Я никогда такого не видела.

— Никто не видел, — отрезал Тарасов. — Держи, сколько сможешь. Я ставлю подключичку.

Он начал готовить набор для катетеризации центральной вены. Руки снова были твёрдыми, решение принято, сомнения отброшены. Война продолжалась.

А Семён стоял.

Стоял и не двигался, и понимал, что должен двигаться, должен работать, должен быть врачом, а не застывшим памятником собственному ужасу. Но тело отказывалось подчиняться, и мысли текли не туда, куда нужно.

Вместо дифференциального диагноза в голове крутилось: похороны мамы и папы. Дядя стоял рядом, тяжело положив руку ему на плечо, и молчал. Не утешал, не говорил пустых слов. Просто стоял. И этого было достаточно.

А потом уехал. И не появлялся. Звонил иногда, коротко, по делу. «Как учёба, Сёма?» «Нормально, дядя». «Ешь хорошо?» «Да». «Ну ладно». Гудки.

Семён злился на него за это молчание. За эти короткие звонки. За то, что не приезжал, не забирал к себе, не… А потом перестал злиться, потому что понял: дядя Леопольд не умел быть рядом. Он умел лечить, спасать, ставить на ноги графов и генералов. Но быть рядом, просто быть, без скальпеля в руке и диагноза в голове, без цели и задачи, просто как человек рядом с другим человеком… этого он не умел.

— Семён! — голос Зиновьевой.

Она стояла у стойки с мониторами, планшет в одной руке, в другой пробирка с кровью, которую только что взяли из единственного работающего катетера.

— Мне нужен анамнез, — сказала она ровно, без нажима. — Ты его знаешь лучше, чем кто-либо из нас. Что он ел? Что пил? С кем контактировал? Был ли на территориях с эндемичными заболеваниями? Работал ли с ядами, токсинами, артефактами? Были ли операции, процедуры, ритуалы? Всё, что можешь вспомнить. Мне нужно сузить круг.

Анализы. Биохимия. Коагулограмма. Работа. Протокол. Алгоритм.

Семён попытался собрать мысли в кулак. Получалось плохо, но он старался.

— Отравление? — выдавил он. — Это может быть отравление?

— Может, — кивнула Зиновьева. — Может быть сепсис. Может быть ДВС-синдром. Может быть аутоиммунный васкулит. Может быть редкая токсическая реакция на артефакт. Может быть двадцать разных вещей, и пока я не увижу кровь под микроскопом, я не исключу ни одну.

— А если… — Семён ухватился за мысль, которая вспыхнула в мозгу, как спичка, и показалась ему спасительной. — Если это магический откат? Он же Магистр! У него огромный резерв! Если он перерасходовал ману, если резерв обнулился, то…