Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Я не сразу среагировал. Вибрация была привычной, почти фоновой, и первые две секунды мозг честно пытался её проигнорировать. Вечер, заслуженный отдых, пеньюар с кружевом. Кто бы ни звонил, это может подождать.

Не может.

Что-то в ритме вибрации, в её настойчивости, в том, что звонок не прекращался после четвёртого гудка. Я достал телефон. Экран высветил имя: «Семён Величко».

Палец скользнул по экрану, принимая вызов, раньше, чем я успел осознать движение. Рефлекс. Семён не звонил по пустякам. Семён присылал сообщения, писал в мессенджер, оставлял голосовые. Звонил он только когда…

— Илья…

Голос Семёна был голосом человека, который держится из последних сил.

— Илья, тут… Дядя Леопольд… Мой дядя… Он в Центре, его привезли, барон привёз, мы приняли, а я… Он умирает. Сосуды лопаются, мы не можем… Кожа как стекло, любое прикосновение, всё рвётся, полиорганная… Зиновьева говорит… Тарасов поставил подключичку, но… Мы не знаем, что это… Я не могу…

Сбивчиво, рвано, с провалами, в которых слышалось только тяжёлое дыхание. Семён не плакал, нет. Это было хуже. Это был человек, который очень хотел плакать, но запретил себе, и теперь этот запрет выходил боком, ломая речь на куски.

— Семён, — сказал я. Ровно. Твёрдо. Тем голосом, которым разговариваю в реанимации, когда всё летит к чертям, а персоналу нужен якорь. — Слушай меня. Я еду. Буду через пятнадцать минут. До моего приезда ничего инвазивного. Никаких новых доступов, никаких зондов, никаких пункций. Только поддержка жизни. Инфузия, вазопрессоры, кислород. Держите давление и сатурацию. Всё, что можно стабилизировать без вмешательства, стабилизируйте. Что нельзя — не трогайте. Ты понял?

Пауза. Вдох. Выдох.

— Понял.

— Молодец. Жди.

Я нажал «отбой» и посмотрел на Веронику. Она уже не лежала на моём плече. Сидела прямо, собранная, глаза серьёзные. Она слышала. Не слова Семёна, но мой голос и тон. Этого было достаточно. Фельдшер скорой помощи не нуждается в пояснениях, когда слышит командный голос лекаря.

— Пеньюар отменяется, — сказал я. — Разворачиваемся в Центр. Быстро.

Вероника даже не вздохнула. Наклонилась к водителю:

— Уважаемый, нам в Центральную Муромскую больницу. Срочно.

Таксист глянул в зеркало заднего вида, оценил наши лица и молча вдавил газ.

В шоковой палате Диагностического центра происходило то, чего не описывают в учебниках и чему не учат на лекциях. Потому что учебники пишут для ситуаций, где лекарь знает, с чем имеет дело.

Здесь никто не знал.

Леопольд Величко лежал на каталке, и его тело предавало само себя. Медленно, системно, с какой-то жуткой последовательностью, словно внутри работал невидимый таймер обратного отсчёта.

Сначала он захрипел. Трубка ИВЛ стояла правильно, аппарат качал воздух исправно, но хрип шёл не из лёгких. Изо рта. Из-под трубки, из пространства между металлом и слизистой.

Потом пошла кровь.

— Рвота «кофейной гущей»! — Зиновьева отбросила планшет и метнулась к пациенту. — Желудочное кровотечение! Аспирация! Отсос, быстро!

Коровин подключил электроотсос, и тонкий катетер нырнул в рот пациента, с хлюпаньем вытягивая бурую жидкость. Её было много. Слишком много для того, чтобы списать на мелкие эрозии. Что-то серьёзное, что-то глубокое, какой-то крупный сосуд в стенке желудка, который решил капитулировать вслед за остальными.

— Зонд Блэкмора! — скомандовала Зиновьева. — Нужна тампонада! Остановим кровотечение баллоном!

Тарасов, который уже протянул руку к набору на стойке, замер на полпути. Его лицо, обычно непроницаемое, как гранитная стена, дрогнуло. Пальцы сжались и разжались. Секунда колебания, не больше, но для Тарасова, привыкшего действовать мгновенно, это была целая вечность.

— Нельзя, — сказал он глухо. — Пищевод тоже стеклянный. Мы проведём зонд, раздуем баллон, и стенка пищевода лопнет, как мыльный пузырь. Перфорация. Медиастинит. Смерть в течение часа.

— Тогда что⁈ — Зиновьева развернулась к нему. — Гемостатики?

— Уже капаем. Транексам, этамзилат, витамин К. Тромбоциты шестьдесят две тысячи, свёртывание на нуле. Гемостатики работают через систему, а система сломана. Всё равно что заклеивать пластырем трубу, из которой хлещет вода.

Ордынская стояла в углу палаты, привалившись к стене. Бледная настолько, что казалась прозрачной, с мокрыми от пота висками и ввалившимися глазами. Биокинетический барьер, который она удерживала во время постановки подключичного катетера, высосал из неё всё, что было. Она еле стояла на ногах.

— Я чувствую, — прошептала она, и голос прозвучал так, будто шёл издалека, из глубины колодца. — Там внутри… всё жёсткое. Негнущееся. Неживое. Сосуды… они как трубочки из хрусталя. Красивые, но мёртвые. Ткань вокруг них тоже… деревянная. Как будто что-то высасывает из неё жизнь. По чуть-чуть, клетка за клеткой.

— Высасывает что? — Зиновьева повернулась к ней. — Конкретнее. Что разрушается?

— Не знаю, — Ордынская покачала головой. — Я биокинетик, не гистолог. Чувствую текстуру, не химию. Но оно живое. То, что разрушает. Не яд, не токсин. Что-то… активное. Как будто организм сам себя разбирает на части.

Дверь палаты распахнулась, и Семён влетел внутрь с красными глазами и телефоном в побелевших пальцах. Его лицо было мокрым, хотя он точно не плакал. Пот. Или вода из умывальника в коридоре, которой он пытался привести себя в чувство.

— Что⁈ — он метнулся к каталке, к мониторам, к цифрам на экране. — Давление⁈ Почему упало⁈ Что за кровь⁈ Вы что, ничего не делаете⁈

— Семён… — начала Зиновьева.

— Делайте что-нибудь! — он перешёл на крик, и голос сорвался на верхней ноте, треснул, как перетянутая струна. — Он умирает! Вы это видите⁈ Он умирает прямо сейчас, а вы стоите!

— Мы не стоим, — Зиновьева не повысила голос. Она вообще ни разу за весь вечер не повысила голос, и этот ровный, неколебимый тон действовал на окружающих сильнее любого крика. — Мы делаем всё, что можем. Гемостатическая терапия, инфузия, вазопрессоры, кислород. Давление держим фармакологически.

— Этого мало!

— Да, — согласилась она. — Мало. Потому что мы не знаем, что лечим. Каждое вмешательство в его организм несёт риск убить его быстрее, чем болезнь. Зонд порвёт пищевод. Новый катетер порвёт вену. Эндоскоп повредит слизистую. Мы в ловушке, Семён. Любое действие опасно. Бездействие тоже. И пока мы не поймём, что разрушает его сосуды на клеточном уровне, мы можем только поддерживать витальные функции и ждать. Где Разумовский? Ты набрал его?

— Он едет. И сказал ждать. Только ждать чего⁈ — Семён задохнулся. — Пока он умрёт⁈

Тишина. Монитор пищал ровно, настойчиво, безразлично. Цифры на экране менялись, и ни одна из них не вселяла оптимизма.

— Ждать Илью, — тихо сказала Ордынская.

Семён обернулся к ней. Потом обратно к Зиновьевой. Потом к Тарасову, который молча стоял у изголовья, держа в руках ларингоскоп на случай повторной остановки. Читал по их лицам то, что они не говорили вслух: мы делаем всё, что можем. Этого недостаточно. Нам нужен Разумовский.

Монитор пискнул иначе. Не ровным ритмом пульса, а тревожным, прерывистым сигналом. Кривая сатурации, которая последние десять минут ползла вниз, провалилась ниже восьмидесяти.

— Сатурация семьдесят восемь! — Зиновьева бросилась к монитору. — Падает!

Пациент на каталке захрипел. Грудная клетка судорожно поднялась и опала. Поднялась снова, слабее. И замерла.

— Апноэ! — Тарасов уже был у головы пациента. Ларингоскоп в правой руке, трубка в левой. — Дыхание остановилось! Переинтубирую!

Он наклонился, раскрыл клинок ларингоскопа, потянул за нижнюю челюсть, чтобы открыть рот.

Челюсть не поддалась.

Тарасов нахмурился, усилил нажим. Привык работать с травматиками, с ригидными шеями, с тризмом жевательных мышц. Но тут было иначе. Рот не открывался не из-за спазма мышц. Что-то физически мешало, что-то внутри.

Он заглянул между зубов и отшатнулся.