Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Язык, — выдохнул он. — Мать твою. Язык. Он огромный. Распух втрое. Заполнил всю ротовую полость, перекрыл глотку.

Макроглоссия. Семён стоял рядом и видел: из-за стиснутых зубов пациента выпирала багровая масса, раздувшаяся, глянцевая, как будто язык вдруг решил занять всё доступное пространство. Воздух не проходил. ИВЛ не помогала. Трубка стояла правильно, но толку от неё было ноль, если выше трубки глотка была забита плотной, отёчной тканью.

— Трахеостомия! — Зиновьева отреагировала мгновенно. — Обходим верхние дыхательные пути. Режь горло, Глеб!

Тарасов уже потянулся к хирургическому набору. Скальпель лёг в ладонь привычно, как продолжение руки. Он повернулся к пациенту, нащупал кадык, отмерил перстневидный хрящ, приложил лезвие к коже шеи…

И остановился.

— Не могу, — сказал он.

Зиновьева уставилась на него.

— Что значит «не могу»⁈

— Сосуды, — Тарасов не убирал скальпель, но и не резал. Лезвие замерло в миллиметре от кожи. Его рука не дрожала. Она просто не двигалась. — Разрез через подкожную клетчатку и мышцы шеи. Десятки мелких сосудов, которые в норме прижигаются коагулятором или перевязываются за секунды. У этого пациента каждый из них лопнет, как лопались все остальные. Артериолы, венулы, капилляры. Всё сразу. Это будет не кровотечение. Фонтан! Из каждой точки разреза. Одновременно. Я физически не успею коагулировать быстрее, чем они будут рваться. Он истечёт кровью на столе за две минуты.

— Тогда Ордынская! — Зиновьева обернулась. — Биокинез! Как с подключичкой!

Ордынская попыталась оторваться от стены. Сделала шаг и покачнулась. Коровин поймал её за локоть.

— Не могу, — еле слышно. — Пустая. Резерв на нуле. Извините…

Сатурация на мониторе мигала красным: семьдесят два.

— У нас минута, — Тарасов посмотрел на Зиновьеву. Потом на скальпель в своей руке. — Может быть, полторы. После этого необратимое повреждение мозга. Я могу попробовать резать и прижигать одновременно. Шанс выжить маленький. Но он больше нуля.

— Режь, — сказала Зиновьева.

Тарасов повернулся к пациенту.

Семён видел всё как в замедленной съёмке. Скальпель в руке Тарасова, лезвие у горла дяди Леопольда, натянутая серая кожа, под которой проступали набухшие вены, похожие на корни дерева. Тарасов примерился, выдохнул, напряг кисть.

— НЕЕЕТ!!!

Крик вырвался сам. Семён рванулся вперёд, не зная сам, что собирается делать. Оттолкнуть? Перехватить руку? Закрыть собой?

Двери шоковой палаты распахнулись с таким грохотом, что зазвенели стёкла в шкафу с инструментами. В проёме, в коридорном свете, в расстёгнутом пальто и без шапки, с красным от мороза лицом и глазами, которые за долю секунды охватили всю палату, стоял Илья Разумовский.

— СТОЯТЬ!!! — рявкнул он, и голос заполнил палату, как ледяная вода заполняет трюм. — НЕ РЕЗАТЬ!!!

Он бросился к каталке и перехватил руку Тарасова. Не грубо, не рывком, а точным, цепким движением, сомкнув пальцы на его запястье выше перчатки.

— Убери скальпель, — сказал Илья тихо, глядя Тарасову в глаза. — Убери. Сейчас.

Тарасов смотрел на него. Потом на пациента. Потом снова на Илью.

— У него нет воздуха, — процедил он. — Сатурация…

— Вижу, — оборвал Илья. — Убери скальпель.

Глава 14

— Убери скальпель, — сказал я. Тихо. Но так, что Тарасов вздрогнул. — Сейчас же.

Его зрачки были расширены до предела, радужка превратилась в тонкое кольцо вокруг чёрных колодцев. Адреналин. Боевой режим, фронтовой рефлекс: пациент не дышит, действуй. Сейчас или никогда. Режь.

— Он не дышит! — Тарасов не убирал скальпель. Не из упрямства, а из-за того же адреналина, который не позволял расцепить пальцы. — Сатурация шестьдесят! Гортань перекрыта! Я не могу интубировать, язык забил всё, как пробка! Единственный путь к воздуху через шею!

— Сделаешь разрез, — я подошел, сжал его запястье и отвёл руку в сторону, мягко, но неотвратимо, — и он захлебнётся собственной кровью через пять секунд. Не через минуту. Через пять секунд, Глеб. Сосуды — труха. Ты сам это видел.

Тарасов смотрел на меня. Я смотрел на него. Две секунды, в которые уместилось всё: его опыт, мой опыт, скальпель, пациент, сатурация шестьдесят процентов и падающая.

Он разжал пальцы. Скальпель лязгнул о лоток.

— Тогда что? — хрипло спросил он. — Как?

Я скинул пальто и уже был у изголовья. Занял его место, отодвинув плечом, и в этом движении не было грубости, только скорость. Секунды. Каждая секунда без кислорода — мёртвые нейроны. Шестьдесят процентов сатурации. Мозг начинает умирать.

— Зиновьева, буж! — бросил я через плечо. — Самый тонкий, какой есть. Коровин, сюда! Дави на перстневидный хрящ! Приём Селлика, двумя пальцами, сильно!

Зиновьева метнулась к стойке. Руки у неё не дрожали. Вообще. Я отметил это мельком, на задворках сознания, и мысленно поставил ей жирный плюс. Под давлением она превращалась не в студентку, а в хирургическую медсестру, точную и быструю. Молодец. Потом скажу. Если будет «потом».

Я быстро сполоснул руки.

Буж лёг в мою ладонь.

Тонкий, гибкий, как проволока в пластиковой оболочке. Проводник, по которому можно нанизать интубационную трубку. Если найдётся щель, куда его протиснуть.

Большое «если».

Коровин встал справа, положил два пальца на шею пациента, нащупал перстневидный хрящ и надавил. Гортань сместилась назад, прижимая пищевод к позвоночнику. Классический приём, предотвращающий аспирацию и улучшающий визуализацию голосовых связок. Если, конечно, есть что визуализировать.

Я взял ларингоскоп. Клинок третий номер, изогнутый, Макинтош. Привычная тяжесть в руке, привычный холод металла. Левая рука на нижней челюсти, тяну вверх и вперёд. Клинок скользнул между зубами.

И я увидел, с чем имею дело.

Язык.

Это был уже не язык. Мясистая, раздутая масса, заполнившая ротовую полость целиком, от стенки до стенки, от зубов до нёба. Плотная, твёрдая, деревянная. Я нажал клинком, пытаясь отжать её к нижней челюсти, и ощутил сопротивление, от которого по спине пробежал холод. Как будто давишь на резиновый мяч, набитый песком. Ткань не поддавалась. Не отжималась. Не уступала.

Голосовой щели не было видно. За распухшей массой языка, за набухшими стенками глотки, за отёком мягкого нёба — ничего. Сплошная стена тёмно-багровой ткани, блестящей от слюны и крови.

— Вижу край надгортанника, — пробормотал я сквозь стиснутые зубы. Не для команды. Для себя. Чтобы удержать мозг в режиме работы, не дать ему соскользнуть в панику, которая пряталась где-то за рёбрами и ждала своего часа. — Самый кончик. Еле видно. Ещё чуть-чуть…

Левой рукой я усилил тракцию, вытягивая нижнюю челюсть вверх до предела. Правой вслепую направил буж в ту крохотную щель, которую едва угадывал за стеной отёка. Пальцы работали по памяти, по тактильному опыту сотен интубаций в прошлой жизни. Анатомия не лжёт. Голосовая щель там, где ей положено быть. Она никуда не делась. Она просто завалена.

Буж коснулся чего-то. Скользнул. Провалился на миллиметр. Упёрся. Я изменил угол, подкрутил запястье, ощупывая дорогу кончиком проводника. Плотная ткань, ещё плотнее, ещё… провал. Буж прошёл. Я почувствовал характерные щелчки: кончик проводника прыгал по кольцам трахеи, как палец по клавишам рояля. Внутри. Он внутри.

— Есть, — выдохнул я. — Трубку. Шестёрку. Самую тонкую.

— Шестёрки нет, — голос Зиновьевой. Быстрый, без паники. — Шесть с половиной.

— Давай шесть с половиной, чёрт с ней.

Трубка оказалась в моей руке через секунду. Я нанизал её на буж и начал проталкивать. Ощущение было кошмарным: трубка шла тяжело, с сопротивлением, которого в норме быть не должно. Ткани вокруг голосовой щели не пружинили, не раздвигались, а сжимали трубку, как тиски. Жёсткие, ригидные и неживые. Не слизистая, а что-то, во что слизистая превратилась.

Я провернул трубку на девяносто градусов. Приём, который сам придумал ещё в прошлой жизни, когда работал в приёмном покое городской больницы номер семь и интубировал пьяных бандитов с переломами челюсти. Разворот трубки уменьшает сопротивление на уровне голосовых связок, позволяя протиснуться через более узкий просвет. Не в учебниках. В жизни.