Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Преподаватель патанатомии, пожилой профессор с бородкой и усталыми глазами, говорил: «Запомните этот препарат. Конго красный. Яблочно-зелёное свечение в поляризованном свете. Амилоид. Патологический белок, который откладывается в тканях и замещает собой всё живое. Как цемент, залитый в водопроводную трубу. Снаружи труба выглядит нормально. А внутри — камень».

Я открыл глаза.

— Это белок, — сказал я вслух. Медленно, проверяя каждое слово, примеряя диагноз к фактам, как хирург примеряет зажим к сосуду. — Амилоид. Патологический белок, который откладывается в тканях. В языке — отсюда макроглоссия и потеря чувствительности. В стенках сосудов — отсюда хрупкость, они заместились белковой массой и потеряли эластичность. В коже вокруг глаз — «очки енота», классический признак. В почках, в печени, в сердце — полиорганная недостаточность. Он везде. Заместил нормальные ткани, сделал их жёсткими, ломкими, неживыми. Превратил организм в стеклянную статую.

Тишина. Команда смотрела на меня.

Тарасов нахмурился, переваривая. Коровин перестал сжимать мешок Амбу, передав его медсестре, и слушал с выражением человека, который узнаёт что-то, о чём слышал, но никогда не видел вживую. Ордынская в своём углу чуть выпрямилась. Семён стоял с открытым ртом.

— Системный AL-амилоидоз, — закончил я. — Терминальная стадия. Амилоидный криз.

— Но это же хроническое заболевание, — подала голос Зиновьева. — Я проходила его на пятом курсе. Люди живут с амилоидозом годами. Иногда десятилетиями. Медленное накопление белка, постепенное ухудшение функций… Это не то, что убивает за три часа.

— А вот он сгорел за часы, — я кивнул. — Почему? Пока не знаю. Может быть, провоцирующий фактор. Может быть, он использовал Искру, чтобы компенсировать симптомы, и когда резерв истощился, болезнь хлынула разом. Может быть, что-то запустило массивный выброс амилоидного белка в кровоток. Это мы разберём потом. Сейчас главное: его кровь превратилась в сироп из патологического белка. Свободный амилоид циркулирует в плазме, осаждается на стенках сосудов, забивает клубочки почек, инфильтрирует миокард. Если мы его не уберём оттуда, почки встанут через час. Сердце через два.

— Убрать как? — спросил Тарасов. Прямой вопрос, без рефлексий. Хирург. Покажите цель, дайте инструмент.

Я помедлил. Потому что ответ, который вертелся у меня в голове, был из тех, которые произносят, только когда других вариантов не осталось.

— Плазмаферез, — сказал я. — Механически вычистить плазму от амилоида. Забрать кровь, отделить клетки от жидкой части, заменить плазму донорской. Грубо, топорно, по сути — промывание системы. Но это единственный способ снизить концентрацию свободного амилоида в крови прямо сейчас, не дожидаясь, пока он добьёт то, что ещё работает.

Я обвёл взглядом палату.

— Вопрос в том, выдержат ли его сосуды процедуру. Потому что для плазмафереза нужен хороший венозный доступ и стабильная гемодинамика. А у нас нет ни того, ни другого.

Монитор пискнул. Давление: семьдесят пять на пятьдесят. Пульс: сто пятнадцать. Сатурация: девяносто один.

Часы тикали.

Плазмаферез. Слово, за которым стоит простая, почти грубая идея: забрать у пациента кровь, отделить клетки от жидкой части, выбросить отравленную плазму, залить чистую. Промывка. Как при засорившейся трубе — разобрать, вычистить, собрать обратно. Ничего элегантного. Никакой магии. Просто механика.

Но для механики нужен вход и выход. Два толстых катетера в крупных венах. Один забирает кровь, другой возвращает.

А у нас крупные вены сделаны из хрусталя.

Спустя двадцать минут Зиновьева уже стояла у аппарата. Машина для плазмафереза, которую Штальберг купил для Диагностического центра вместе с остальным оборудованием, выглядела внушительно: белый корпус, экран, система трубок и контейнеров, центрифуга внутри. Готова к работе. Магистрали заполнены, антикоагулянт в контейнере, донорская плазма размораживается.

— Аппарат готов, — сказала она, и в её голосе прозвучала та особенная интонация, с которой врачи сообщают хорошие новости, за которыми следуют плохие. — Но куда подключать? Периферических вен нет. Каждая попытка поставить катетер заканчивается разрывом. Центральные вены…

Она посмотрела на Тарасова. Тот стоял у стены, скрестив руки, и я видел по его лицу, что он уже думал об этом. Думал и пришёл к выводу, который ему не нравился.

— Я боюсь их трогать, — сказал он. Глеб Тарасов, хирург, прошедший войны, человек с руками из стали и нервами из кевлара, сказал «боюсь», и это прозвучало страшнее, чем если бы он кричал. — Яремная, подключичная, бедренная. Все крупные. Все глубокие. Если я проколю иглой и стенка лопнет, как лопались все остальные, начнётся кровотечение в грудную клетку. Или в забрюшинное пространство. Или в средостение. Любой из этих вариантов, с его свёртываемостью, это финиш. Мы даже не увидим, как он уйдёт. Просто давление обнулится, и всё.

Я слушал его и одновременно смотрел на Ордынскую.

Она сидела на стуле у стены, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками, сжавшись в комочек. Лицо белое, восковое, как у фарфоровой куклы.

Из носа тянулась тонкая струйка крови, которую она даже не пыталась вытереть. Она стекала по верхней губе, по подбородку, капала на воротник халата, и Ордынская не замечала, потому что была где-то далеко, за пределами этой палаты.

Пустая.

Резерв выжат до последней капли тем биокинетическим барьером, который она удерживала для Тарасова при постановке подключичного катетера. Сейчас от неё не больше пользы, чем от мебели.

Значит, без магии.

Ладно. Без магии так без магии. В прошлой жизни магии вообще не было, и ничего, справлялись. Лечили, оперировали, спасали. Руками, скальпелем, нитками, иглами. Старая школа. Та самая, которую молодые хирурги считают архаикой, а старые называют фундаментом.

— Значит, хирургия, — сказал я. — Венесекция.

Тарасов поднял голову.

— Глеб, готовь набор, — продолжил я. — Будем вскрывать бедренную вену. Открытым доступом.

Его глаза расширились. Не от страха. От понимания.

— На бедре? — он отлепился от стены и шагнул ко мне. — Там бедренная артерия в сантиметре от вены. Бедренный нерв. Лимфоузлы. И если вена поползёт при разрезе, как все остальные…

— Мы не будем её колоть, — я перебил спокойно. — И не будем вводить иглу вслепую. Забудь всё, чему тебя учили про пункцию по Сельдингеру. Мы сделаем по-другому. Разрез кожи. Тупое расслоение тканей до вены. Выделим её, возьмём на держалки сверху и снизу, чтобы контролировать. Потом сделаем микронадрез стенки скальпелем. Крохотный, два-три миллиметра. И через этот надрез введём катетер. А снаружи затянем его лигатурой. Как муфту на трубе. Нитка прижмёт стенку вены к катетеру снаружи, равномерно, по всей окружности. Стенка не будет испытывать давления изнутри, потому что давление создаёт нитка снаружи. Контакт мягкий, распределённый. Не точечный укол, который рвёт стенку, а обхват.

Я видел, как он прокручивает это в голове. Пальцы его правой руки чуть шевельнулись, имитируя движения, как пианист, мысленно проигрывающий пассаж.

— Это ювелирная работа, — сказал он наконец. — Стенка бедренной вены у здорового человека — миллиметр. У этого, с его амилоидом, может быть тоньше бумаги. Одно неловкое движение диссектором, одно лишнее усилие, и она порвётся вдоль. Не поперёк, не в точке надреза. Вдоль. По всей длине. И тогда уже ничего не сделаешь.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому резать будешь ты.

Он посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу прочитал. Потом понял: это был вопрос. Молчаливый, но внятный. «Ты доверяешь мне?»

— У тебя руки не дрожат, — сказал я. — Я видел. Ты справишься, Глеб. Я буду ассистировать. Четыре руки лучше, чем две.

Я мог это сделать и сам, но если я не начну доверять своей команде важные дела, то они никогда не научатся действовать сами, без меня.

Тарасов молча собрался с духом и кивнул.

Повернулся к стойке с инструментами и начал собирать набор. Скальпель. Диссектор. Москиты. Шёлковые лигатуры. Иглодержатель. Ножницы. Тупферы. Катетер для плазмафереза. Движения точные, экономные, ни одного лишнего жеста. Война научила его собирать хирургический набор, как солдат собирает автомат: быстро, в темноте, не задумываясь.