— А вы — неизлечимы, — махнул рукой дядя Лева.
— И пока она неизбежна, я не могу сказать, какой фронт более важен, внешний или внутренний, ведь проигрыш на любом из них приведет к нашему поражению. И Первое управление ничем не лучше и не хуже Второго. Они — как левая и правая рука. Для нормального функционирования организма должны присутствовать обе.
— И ведь самое поганое, что ты действительно в это веришь, — сказал дядя Лева. — Пока мы на дипломатическом фронте бьемся, чтобы сблизить позиции, ты по-прежнему везде выискиваешь врагов.
— В тот момент, когда ты перестаешь выискивать врагов, они начинают множиться, — сказал дядя Витя. — Я служил в Первом, но никогда не считал, что мы чем-то лучше тех, кто служит во Втором. И Алексей пусть выбирает сам.
— Э… спасибо, — сказал Леха. — Я уже выбрал.
— Я умываю руки, — раздраженно бросил дядя Лева. — Хочешь бегать с пистолетом еще десяток лет, бегай. Но не говори потом, что тебя не предупреждали. А теперь, дорогой родственник и друг семьи, прошу меня простить. Мне нужно вернуться к гостям.
Дядя Лева скрылся внутри ресторана. Дядя Витя — а не слишком ли много вокруг всех этих дядь? — достал из кармана пачку сигарет, выудил одну, протянул пачку Лехе.
— Я ж не курю, — отказался тот.
— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, — согласился дядя Витя. — Жди теперь звонка из Стамбула.
— Это уж наверняка, — вздохнул Леха. Вопрос был только в том, кто позвонит первым, папа или мама.
Или они сделают это по видеосвязи, сидя рядом и свербя Леху укоризненными взглядами. Надо бы пореже бывать дома в следующие несколько дней…
— А на самом деле, ты подумай, — сказал дядя Витя. — Забудь о том, что я сейчас наговорил и подумай.
— А как же вот это все? — спросил Леха.
— Вот это все не всем дано и не всем надо, — сказал дядя Витя. — И если в возрасте именинника ты видишь себя вне комитета, то задумываться об этом надо уже сейчас, и тогда это отличное предложение, и ты будешь дураком, если им не воспользуешься.
— Сейчас неподходящий момент, — сказал Леха.
— Вся жизнь состоит из неподходящих моментов, — философски заметил дядя Витя, закуривая и выпуская в ночное небо клуб дыма. — Если ты вечно будешь ждать то самое время, оно может никогда не наступить.
— Это совет?
— Это нравоучительная сентенция, выданная старшим товарищем, который много чего в этой жизни видел, — сказал дядя Витя. — Но я стар, я на пенсии, и я уже слишком много выпил, так что ты волен думать своей головой и не обращать на меня никакого внимания.
Глава 19
В небольшой толпе встречающих в международном терминале аэропорта «Шереметьево» выделялись несколько сотрудников «Интуриста». Издалека они выглядели однояйцевыми близнецами — высокие стройные юноши в белых рубашках, черных брюках и идеально начищенных туфлях. Все аккуратно подстрижены, гладко выбриты и держат в руках таблички с именами прибывающих гостей.
Бунге нашел табличку с надписью «доктор Хуан Диего Камара», сунул ее носителю удостоверение под нос и требовательно протянул руку. Молодой человек табличку не отдал, а вместо этого продемонстрировал свое удостоверение.
— Я вообще-то при исполнении, товарищ полковник.
— А я, по-твоему, просто погулять вышел? — спросил Бунге. — Давай сюда, лейтенант.
— А мне тогда что делать, товарищ полковник?
— Передать объект «наружке» и идти сочинять рапорт на злобного начальника Седьмого отдела, деспота и самодура, — сказал Бунге. — Выполнять, лейтенант.
— Так точно, товарищ полковник, — сквозь зубы процедил молодой человек, вручил Бунге табличку и побрел в сторону выхода, доставая телефон.
Бунге перевернул табличку, выудил из кармана зеленый маркер, начертал на чистом листе «hijo de puta» и встал в один ряд с встречающими.
Несколько молодых людей улыбнулись (видимо, они знали испанский), основная же толпа не обратила на Бунге и его инсталляцию никакого внимания.
Прибывшие гости страны прошли таможенный контроль и принялись тонкой струйкой вытекать из дверей международной зоны прилетов. В первых рядах шествовал пожилой испанский гранд. Он был воплощением элегантной старости — стройный, смуглый, седой, облаченный в белоснежный льняной костюм. В правой руке он держал трость с тяжелым набалдашником, в левой — довольно объемистый кожаный саквояж.
Гранд остановился напротив Бунге и поставил саквояж на пол.
— Я никогда не стеснялся своей матери, — сообщил он на чистом русском языке. — Тем более, что она давно умерла. Тебя разжаловали, Зигфрид? Это работа не для полковника.
— Я вызвался добровольцем, Хавьер.
— Очень на тебя похоже, — хмыкнул испанец. — Возьмешь мои вещи?
— А я похож на носильщика?
— Ты мог бы сделать это добровольно.
— Заходить так далеко я не собирался.
Гранд улыбнулся, продемонстрировав идеальную работу дорогих испанских стоматологов, подхватил саквояж и оперся на трость.
— Хотя бы до города-то довезешь? Я бронировал номер в гостинице «Москва».
— Могу до метро подбросить, — сказал Бунге.
— Уже неплохо, — согласился Хавьер. — Надеюсь, ты припарковался не очень далеко отсюда. В моем возрасте уже трудно ходить на большие расстояния.
— Не прибедняйся, — сказал Бунге. — Ты вдвое моложе меня.
— Но годы были ко мне не так благосклонны.
Они вышли из здания аэропорта. Бунге припарковал свой внедорожник прямо перед выходом, озаботившись тем, чтобы положить спецпропуск под лобовое стекло во избежание принудительной эвакуации. Хавьер бросил свой саквояж на заднее сиденье, а трость прихватил с собой, усевшись рядом с Бунге.
Полковник завел машину и двинул к выезду. Почти сразу же за ними последовала черная «волга» с ведомственными номерами. Торжественный комитет по встрече не желал выпускать испанского гостя из вида.
Бунге приоткрыл окно и закурил сигарету. Предложил пачку испанцу, тот отказался.
— Я бросил, Зигфрид. Ученые доказали, что курение вредно и ведет к преждевременной смерти.
— Разве ты собрался жить вечно? — поинтересовался Бунге.
— На тот свет я точно не тороплюсь. Корона все еще нуждается в моих услугах.
— Кстати об этом, — сказал Бунге. — Зачем ты здесь, Хавьер?
— Прибыл для участия в конференции, разумеется, — сказал тот, озвучив официальную причину визита. — Медицинской, кажется. Ты же помнишь, кто я по первому образованию?
— Сколько продлится конференция?
— Три дня, — сказал Хавьер. — Но мне всегда нравился этот город, так что я могу задержаться и дольше. Посмотреть, что тут изменилось со времен последнего моего визита.
— Много чего изменилось, — сказал Бунге. — Царя свергли, дворян перебили.
— Не жалеете?
— Ни капельки.
— Понимаю. Откровенно говоря, я удивлен, что ты все еще здесь, Зигфрид.
— А где я должен быть?
— В Африке или Южной Америке, — сказал Хавьер. — Выращивать новых повстанцев, устраивать колониальные войны. Или вы отказались от идеи мировой революции?
— Мы не отказались, — Бунге стряхнул пепел в окно. — Но я уже слишком стар для этих игр.
— Неужели совсем не тянет?
— Ни капельки, — сказал Бунге. — Мне и здесь работы хватает.
— Сидишь в кабинете, отдаешь распоряжения, слушаешь доклады подчиненных?
— Что-то вроде того.
— Тогда как мы с тобой оказались в одной машине?
— Это просто дань вежливости, — сказал Бунге. — Решил лично поприветствовать старейшего из живущих врагов.
— Так уж прямо и старейшего? — удивился Хавьер. — А как же сэр Реджинальд?
— Он умер полгода назад в своем поместье в Девоншире.
— От чего?
— К моему превеликому сожалению, от старости, — сказал Бунге. — Странно, что ты этого не знал.
— Я перестаю интересоваться людьми в тот момент, когда они выходят из игры, — сказал Хавьер. — Преимущество долголетия в том, что ты можешь просто пережить всех своих врагов, так? И какие при этом ощущения?
