— Не всех, — сказал Бунге. — Ты еще жив.
— Но все-таки?
— Это так не работает, ты же знаешь, — сказал Бунге. — Старые враги уходят, мелкие расклады при этом меняются, но основная игра остается прежней, и в ней все время появляются новые игроки.
— И только ты все время на поле.
— Это не продлится вечно, — сказал Бунге.
— Но ведь ты наверняка хотел бы посмотреть финальный счет на табло.
— А кто бы не хотел?
— Я пас, — сказал Хавьер.
— Нельзя настолько не верить в победу своей команды.
— Дело не в этом. С некоторых пор меня больше привлекает сам процесс.
— Твой работодатель в курсе, что ты потерял веру?
Хавьер пожал плечами.
— Я справляюсь. Большее Его Величество не интересует, — сказал он. — Знаешь, Зигфрид, с возрастом я стал очень сентиментален, и поэтому не хочу дожить не то, что до финала, но даже до эндшпиля. Ведь окончательная победа любой из сторон обернется миллионами мертвецов.
— Это если победите вы. Мы не столь кровожадны.
— А сколько народу вы положили во имя построения своей утопии?
— Это было необходимо, — сказал Бунге.
— И если это будет необходимо, вы сможете сделать это и во второй раз, так? — спросил Хавьер. — И самое смешное, что вам это не очень-то и помогло. Я вижу тенденцию последних лет. Люди ведь все равно не стали равными, и вы так и не сумели окончательно победить сословное общество, просто одно сословие у вас сменилось другим. Была аристократия, стала партийная номенклатура. Дворцы стали пониже, а хижины немного просторней, но суть ведь осталась прежней. Кто-то наверху, кто-то внизу. Или ты отрицаешь сам факт существования элит?
— Между прошлой и нынешней элитами огромная разница, — сказал Бунге.
— Не такая уж и огромная, как тебе кажется из окна твоего кабинета, — сказал Хавьер, и с каждым словом голос его становился все более и более вкрадчивым. — И с годами она, эта разница, будет становиться все меньше, и не важно, владеют ли власть имущие молниями, повелевают огнем или способны прозревать будущее. Происхождение власти может быть разным, но природа всегда одна, и те, кто обладают властью, не любят ей делиться. Я же наблюдаю за тем, что у вас происходит сейчас. Старая гвардия уходит, а все ваши новые секретари, председатели, министры и прочие высокосидящие двигают на руководящие должности своих детей…
— Не все. И мы с этим боремся.
— Ладно, не все, но большинство. Получается не у всех, но пытаются многие, так что тенденция очевидна. Как это у вас называется? Продвинуть по партийной линии? И как ты назовешь этот процесс, Зигфрид, если не зарождением новой аристократии? По историческим меркам ваше государство еще слишком молодо, но лет через тридцать или, может быть, пятьдесят, когда структура окончательно кристаллизуется, ты убедишься в правоте моих слов.
— Ты приехал в Москву, чтобы читать мне лекции?
— Ты сам напросился, — сказал Хавьер.
— Отличие прошлой и нынешней элит еще и в том, что нынешнюю при необходимости будет гораздо проще снести, — сказал Бунге.
— Я рад, что в душе ты до сих пор остался романтиком, — улыбнулся испанец.
— Я знаю о твоих талантах, Хавьер, но на меня эти фокусы не действуют, — сказал Бунге.
— О чем ты? — испанец театрально всплеснул руками и чуть не выронил придерживаемую ими трость. Успел поймать ее в последний момент, когда тяжелый набалдашник оказался всего в нескольких сантиметрах от стекла пассажирской двери.
— Там есть клинок внутри? — поинтересовался Бунге. — Три фута закаленной толедской стали?
— Разве меня пустили бы в самолет с такой штуковиной? Это обычная трость, на которую я опираюсь при ходьбе. Я не ты, и годы берут свое.
— Похоже, ты действительно постарел.
— Зато ты все такой же, — сказал Хавьер. — И раз уж мы с тобой встретились, то я могу предложить тебе небольшую, как у вас принято говорить, халтурку по твоей прошлой специальности.
— Я такими вещами больше не занимаюсь, но мне любопытно, — сказал Бунге. — Кто этот достойный человек?
— Мятежник и террорист.
— Вы называете его мятежником и террористом, а я назову его революционером.
— Не хочу тебя расстраивать, но этого даже ты не назовешь, — сказал Хавьер. — Он настоящий преступник, диктатор и людоед.
— А, Папа Гром, — догадался Бунге. — Выходит, что все это время вы не могли до него добраться?
— Как это ни удивительно, — подтвердил Хавьер. — Мы предприняли четыре попытки, две одиночные, две групповые. Англичане пытались дважды. Как ты понимаешь, все провалились.
— С тоской гляжу на это поколение, — сказал Бунге. — Измельчали богатыри, пропали великие воины. Или просто боевой дух у них иссяк?
— У тебя, я вижу, не иссяк, вот и проведи для них мастер-класс, — предложил Хавьер. — Утверди превосходство старой школы.
— Нет, не стану.
— Почему?
— Нам он не мешает, — сказал Бунге.
— Но и пользы никакой не приносит.
— А вот это спорно. Он мешает вам, это уже большой плюс. Мы, по идее, его только поддерживать должны.
— Он реальный людоед, он непредсказуем и его невозможно контролировать, с такими просто нельзя вести дела, — сказал Хавьер.
— Но можно просто оставить его в покое, и он продолжит вам досаждать. Чем не польза?
— Ты отказываешься или торгуешься, Зигфрид?
— В моем роду не было торговцев, но я готов выслушать твое предложение, — сказал Бунге. — Кого ты отдашь взамен?
Хавьер сунул руку под пиджак, вытащил телефон и вывел на экран сразу несколько фотографий.
— Любого из этих.
— Это мелочь, — сказал Бунге.
— А кого бы ты хотел?
— Любого из Тройки.
— Нет, это того не стоит.
— Тогда и мне неинтересно, — сказал Бунге.
— Он, кстати, реальный тиран и угнетатель. Разве ты не давал клятву бороться с такими?
— Начинать в любом случае нужно не с мелких островных князьков, — сказал Бунге. — Тем более, вы сами его взрастили. Вот сами и убирайте.
— Справедливо, — сказал Хавьер. — Но я все равно не жалею, что попробовал. И раз уж мы заговорили о князьках… Что бы ты там себе ни думал, Абашидзе убрали не мы.
— Он был настолько важной фигурой, что даже ты о нем слышал?
— Разумеется, нет. Я просто ознакомился с оперативной обстановкой города, который проводит конференцию по интересной для меня теме.
— Значит, не вы?
— Не мы.
— А кто?
— Это твой город, Зигфрид. Тебе и выяснять.
— Я выясню, — сказал Бунге.
— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — улыбнулся Хавьер. — Мы что, уже в городе?
— Да.
— Быстро, — оценил испанец.
— Улицы свободны.
— И это удивительно. Как вы боретесь с неизбежными городскими пробками?
— Массовыми расстрелами, разумеется, — сказал Бунге. — Не дороги же строить.
— Хорошая шутка, — оценил Хавьер. — А ты не боишься, что однажды твои коммунистические друзья тебя раскусят?
— А разве я что-то скрываю? — удивился Бунге. — Я весь как открытая книга.
— На неизвестном мертвом языке.
— На любом мертвом языке когда-то разговаривали люди.
— Но где они теперь?
Бунге свернул с дороги и остановился на обочине.
— Я не вижу своего отеля, — сообщил ему Хавьер.
— Мне нужно еще кое-куда заехать, так что дальше нам не по пути, — сказал Бунге.
— И как мне добираться?
— Ребята на машине сопровождения тебя подбросят.
— Они остановились метрах в пятидесяти.
— А ты им рукой помаши, — посоветовал Бунге.
— Подъедут?
— Наверняка.
— Тогда я так и поступлю, — сказал Хавьер. — Что ж, приятно было лично поболтать с тобой после стольких лет, Зигфрид.
— И один совет на прощание, — сказал Бунге. — Что бы ты там ни задумал вне рамок своей медицинской конференции, не делай этого. Не надо.
— Ты думаешь, если бы я затеял что-то опасное, твое предостережение могло бы меня остановить?
— Нет, но я посчитал своим долгом тебя предупредить, — сказал Бунге. — Просто помни, что не все мои враги умерли от старости.
