Большой игрок 1 (СИ) - Моури Эрли

Вот же сучка! Мне хотелось это сказать вслух. Взамен я сказал:

— Мне нравятся строптивые дамы. Особо если они дворянки. И вас, госпожа Ольховская, это вполне касается.

— Ну вы наглец! Милый и юный наглец! Я старше вас! Мне двадцать восемь, мальчик!

— Ох! — я остановился, и испустил тяжкий вздох.

— Что случилось? — она напряглась, хотела было вырваться.

— Ничего! Сердце защемило! Двадцать восемь! Это же мой любимый возраст! — клянусь, я бы ее сейчас поцеловал. Да, это было дурачество. Почему бы и нет?

Ольховская вырвалась из моих рук, туфелька слетела с ее ножки, упала рядом с тумбой объявлений.

Оставив баронессу, я поспешил поднять ее обувку. Поднес и, припав на одно колено, решил надеть туфельку на изящную стопу, при этом погладив лодыжку. Как-то так вышло, что разорванное платье снова открыло мне вид ее голого бедра теперь уже до самого, самого верха. Туда, где белоснежные трусики обтягивали главную женскую тайну.

Анна наклонилась ко мне и произнесла со своим шипящим польским акцентом:

— Не слишком ли ты наглеешь, мальчик?

— Моя прелесть, я всего на четыре года младше тебя. Может даже на три. И позволь уточнить, мы уже перешли на ты? — глядя снизу вверх, я наощупь застегнул пряжку.

— Почему бы и нет? Не люблю условности. Где твоя карета? — она повернула голову к стоянке и добавила. — Вообще, я рассчитывала на домкан, но сойдет и карета.

— Позволь, возьму под руку. Идти со сломанным каблуком так будет удобнее, — заметил я. — И карета… здесь, рядом, — я направился к повозке Сбруева, край которой виднелся за черным дилижансом.

Оставшиеся полсотни шагов мы прошли молча. Лишь когда оказались возле повозки, и бородатая физиономия Сбруева вытянулась от удивления, я сказал:

— Ильич, дама из театра. Сама баронесса Ольховская. Требуется очень бережно доставить ее к дому.

— Это карета⁈ Да ты, Рублев, врун! — воскликнула полячка. — Нет, не так! Ты бесчестный лжец! Самый коварный лжец из всех мне известных! Карета, видите ли! — она с пренебрежением скривила губки и вышло это уж слишком по театральному, точно игра неумелой актрисы.

— Прости, дорогая, но я изначально сказал, что у меня просто повозка. Ты сама отчего-то решила, будто я повезу тебя на карете. Ну если уж баронесса уверовала в это, я не хотел ее разочаровывать, — усмехнулся я, в деталях помня наш разговор.

— Пшепрашам пан… То есть, простите, господин Рублев, но я шучу. У меня и в мыслях не могло поместиться, будто вас на самом деле ждет карета! — она рассмеялась, придерживая разорванный край платья. — Вообще, я не привередливая. Буду рада обычной повозке, тем более это… — она вытянула пальчик к медному гербу на боковине нашего экипажа и прочитала. — «Царская карета»… Вот так это не просто карета, а царская карета! Экипаж аж из самого извоза для венценосных особ! Ты владелец этого извоза? Догадываюсь, что нет. Чего не сделаешь, как какие уловки не пойдешь лишь для того, чтобы понравиться даме! Будем считать, что у тебя кое-что получилось.

— Ваша милость, вы все неправильно поняли. Тимофей Ильич мой друг, повозка хоть и в извозе, но в его полном распоряжении, поэтому она практически наша. И мы можем кататься на ней хоть целый день. Верно, я говорю, Ильич? — я поднял голову к извозчику. Не то, чтоб я нуждался в оправданиях, но и выглядеть лжецом перед белокурой красоткой не хотелось.

— Вернее верного, барин! Хоть целый день! Хоть до утра! Мне только в контору деньги за день завезти и катаемся сколько пожелаете. Особо приятно такая прогулка с раскрасивой дамой из вашего театра. Вы, ваша милость, никак с нашим барином в спектаклях играете? — Сбруев сел боком, чтобы лучше разглядеть баронессу.

— Пшепрашам? С вашим барином в спектаклях? — на личике Ольховской проступило изумление. — Надо понимать, ваш барин играет в каком-то спектакле в Савойском?

— А как еще понимать? — Сбруев переложил кнут и поскреб бороду.

— Может, не надо сейчас о театре? — попытался я замять крайне неугодную тему, и вскочил на подножку повозки. — Прошу, Анна Якубовна, — я протянул ей руку.

— Только без Якубовны. Оставим ее на стоянке. На вашей карете поеду только я, — баронесса легко и без моей помощи устроилась на сидении, положив под бок кожаную подушку, сняв с плеча дамскую сумочку, украшенную жемчугом.

— Так вы тоже актриса? — не унимался Тимофей, трогая лошадей. — И ехать-то куда?

— На Павелецкую. Павелецкую семьдесят шесть. Желтый дом прямо напротив госпиталя, — отозвалась полячка. — И я не актриса. Могла бы ей стать, но не желаю. Я — художник. Художник в душе и по роду занятий. Рисую декорации для театра. Еще я модельер. Видели костюмы в «Римских легендах»? Большая часть пошита по моим рисункам. И еще… Еще я написала две пьесы. Иначе говоря, я — драматург. Это не все!

— Вы шутите? Разве может уместиться столько талантов в одной прелестной даме, если, конечно, она не богиня? — я заерзал. Художник, да еще модельер в одном лице⁈ Разве не именно это мне нужно для свежих идей по декору «АпПельсина»⁈ С другой стороны, очень редко бывает так, что сразу несколько талантов в одном человеке развиты достаточно хорошо.

— Комплимент зачтен, господин Рублев. Да, вы угадали — я из самых высоких сфер. Только я еще не договорила: вдобавок ко всему, я — алхимик. Училась в университете в Варшаве. Однако сбежала, не закончив последний курс и не получив диплом. А знаешь… — она повернулась ко мне, вскинув правую бровь. — Ты не врешь, что карета в твоем распоряжении хоть на весь день?

— Ни капли, — подтвердил я.

— Отвезете меня к Чистопрудным? Там есть магазин с хорошим выбором одежды. Ввиду столь необычных обстоятельств, — полячка потянула край платья, указывая на разрыв, — надо туда. Пусть покупка нового платья осветит мрак этого жуткого дня!

— Да, госпожа с непроизносимым отчеством, немедленно к Чистопрудным! — согласился я. Поскольку поездка по складам сегодня не имела смысла, можно было посвятить часть дня баронессе. Тем более она, если не слишком преувеличила свои таланты, могла стать очень и очень полезной в моих начинаниях с модным домом. Я было хотел спросить ее прямо о желании поработать со мной, но решил сначала выведать, что же такое страшное произошло в театре. Отчего она грозилась убить некого Тихомирова?

— Давай, Ильич, едем, куда приказала госпожа Ольховская. Все потраченное время я оплачу сполна, — заверил я, чтобы Сбруева не мучила мысль, что он останется в убытке от такой прогулки. — Анна, если не секрет, что вас так разгневало в театре? Отчего Тихомиров у вашей милости теперь в крайней немилости?

— Вот не надо об этом сейчас! — резко сказала она, обернувшись на промчавшийся мимо домкан. — Не надо! Но я скажу! — она набрала воздуха в грудь и выдохнула: — Сволочь! Быдло! Мерзавец! — Ольховская шумно вдохнула. — Он уничтожил мои декорации к второму акту «Багровых ночей»! Вы представляете! Он облил их краской! Они, видите ли, не подходят ему! Вместо моих, он принял жалкий эскиз от Гусмана! Его плебейскую мазню, в которой нет ни смысла, ни духа!

— Багровые ночи… — протянул извозчик, зацепившись за название спектакля. — Дык, Александр Васильевич играет в этих, Ночах Багровых. Наш барин едва жизнь ради сцены не отдал! — подметил Сбруев, так не кстати гревший ухо на нашей беседе. Даже цокот лошадиных копыт и скрип рессор, не помешали ему все расслышать и встрять с этим крайне неуместным замечанием.

— Какой еще Александр Васильевич? — не поняла полячка.

— Как какой? Барин наш, Рублев! — Тимоха обернулся с довольной улыбкой. — Подле вас сидит. Довольный от такого соседства.

— Ах, этот барин… пан подле меня… — Ольховская хитро прищурилась и поманила меня движением руки.

Она хотела что-то мне шепнуть, но я приложил палец к губам, как бы упрашивая не раздувать тему моего участия в спектаклях. Затем отвел взгляд и спросил: