Как я съел ваши фаерболы 4 (СИ) - "Архимаг"

— Это когда я побеждаю!

— Заношу в протокол, — Маша черкнула на ходу. — «Обвиняемый исказил понятие честности в личных целях».

— У тебя блокнот не резиновый случаем⁈

— Блокнот казённый. Он обязан вместить всё.

Комбо у них получалось поганое. В смысле, отличное. Иллюзии Софьи заставляли меня тратить внимание на десяток ложных целей, а Маша в это время спокойно редактировала настоящую картину боя. Вычеркнула фонарь, за которым я прятался. Исправила «твёрдая земля» на «рыхлый песок» ровно под моими ногами. Добавила запятую в мой прыжок, и я завис в воздухе на долю секунды, как кот на видео.

За эту долю секунды Софья успела поджечь мне хвост.

Ладно. Хватит играть в поддавки. За хвост накажу максимально жестко.

— Сударыни, — сказал я, отступая к окраине парка, — Предупреждаю. Сейчас будет неспортивно.

— Он ещё и предупреждает, — фыркнула Софья.

— Джентльмен, — согласилась Маша. — Заношу.

Я выдохнул. И отпустил.

Бездна хлынула из меня, как вода из прорванной плотины. Тело выгнулось, потекло, разрослось. Асфальт под лапами хрустнул. Фонари оказались где-то на уровне колена, а луна — приятно близко.

Первородный Облик. Чёрный Волк размером с трёхэтажный дом. Шкура из живой тени, которая жрёт любую магию на подлёте.

Я опустил морду и посмотрел на двух маленьких женщин внизу.

— Гав, — выдал я рокочущим басом. Вежливо.

Пауза вышла красивая.

— Так, — произнесла Софья. — Вот теперь понятно, почему меня родственники не предупредили, во что я вляпалась.

— Аномалия класса «S», — Маша листала блокнот с завидным спокойствием, но перо в её пальцах чуть подрагивало. — Пересматриваю классификацию. И смету на командировку.

— Может, мир? — предложил я снисходительно. Голос в этой форме выходил такой, что с деревьев осыпались листья.

— Нет! — хором выдали девчата.

О как. Хоть в чём-то сударыни договорились.

И понеслось по новой, только теперь замес выкатился за парк, в пустыри на окраине Северогорска. Оно и к лучшему: там из свидетелей только ржавые гаражи, а гаражи в этом городе видали и не такое.

Софья гоняла вокруг меня, как синяя комета, и лупила лисьим огнём по глазам. Маша с тридцати метров вычёркивала мне то лапу, то ухо, то кусок бока. Вычеркнутое приходилось спешно проглатывать и отращивать обратно.

В общем, жрал сегодня до отвала.

Шкура-пылесос втягивала всё: пламя, иллюзии, правки, шальные строчки протокола. Всё летело в Желудок, и Желудок сначала радовался, потом насторожился, а потом начал гудеть, как трансформаторная будка. Мана-каналы раскалились. Столько разнородной магии за раз я не ел даже в плену у Андреевой.

«Шеф-Повар, — сообщила Система где-то на краю сознания, — вы уверены, что стоит мешать хаос с бюрократией? Это как селёдка с молоком».

Уверен. Наливай, да погуще.

«Продрищешься, Шеф».

Волка острым поносом не испугать.

— Прекратите его кормить! — вдруг рявкнула Маша на Софью. — Он поглощает наши атаки! Каждое ваше пламя делает его толще!

— А ваши правки, думаете, куда деваются⁈ Он ими закусывает!

— Тогда бейте физически!

— Он размером с дом! Чем я его физически, ботинком⁈ У меня их, между прочим, один остался, спасибо кое-кому!

— Ботинок был вычеркнут обоснованно. Он мешал композиции.

— Да вы себе что-нибудь вычеркните! Вон, чувство собственной важности, оно у вас лишнее!

— Девочки, не ссорьтесь, — прогудел я, слизнув попутно очередной сгусток пламени. На вкус как болгарский перец. — Вас обеих покормлю. В смысле, съем. В смысле… так, оба смысла плохие, забудьте.

— Он ещё и флиртует! — возмутилась Софья.

— Это флирт⁈ — ужаснулась Маша.

— У волков да! Мне рассказывали!

Они снова переглянулись. Опять эта ниточка. Опять этот молчаливый женский сговор, страшнее любого заклинания.

И они ударили вместе.

Софья развернула вокруг меня Геометрию Хаоса, полноценную, без экономии, весь пустырь свернулся в ленту Мёбиуса. А Маша поверх этого безумия написала одну-единственную строчку, которая полыхнула золотом на полнеба:

«АБЗАЦ».

И реальность действительно сделала абзац. С красной строки. Вместе со мной.

Меня сложило, перенесло и выронило откуда-то с запредельной высоты. Шкура судорожно жрала всё подряд, Желудок выл от перегрузки, каналы гудели, как высоковольтные провода в грозу.

Я рухнул обратно в старый парк, пропахав воронку метров двадцать диаметром.

Полежал. Прислушался к себе. Внутри булькало, светилось и переваривалось столько маны, что хватило бы запитать Северогорск на квартал вперёд.

Рядом что-то шмякнулось. Потом ещё раз.

Я скосил глаз. Софья лежала слева, раскинув хвосты веером, все восемь с половиной. Дышала, как после марафона. Маша лежала справа, платье… то есть кардиган в подпалинах, коса растрепалась, очки съехали на кончик носа. Блокнот она прижимала к груди, как ребёнка.

Их тоже выкинуло из схлопнувшейся Геометрии. Абзац, он для всех абзац.

Над воронкой занимался рассвет. Розовый такой, безмятежный. Птички запели, наглые, будто ночью тут не решалась судьба мироздания. Или как минимум Северогорска.

Я перетёк обратно в человеческую форму. Лежать звёздочкой в воронке в облике гигантского волка неудобно, лапы затекают.

Мы лежали втроём. Головами к центру, ногами наружу. Если смотреть сверху, наверное, выходил красивый узор. Почти мандала. Мандала абсолютного истощения.

Мы Молчали. Долго и задумчиво.

Потом в тишине отчётливо заурчал живот.

— Софья, — сказал я.

— Это не я.

— Маша?

— Казённые сотрудники не урчат.

Живот заурчал снова. Потом второй. Потом третий, и вот третий, каюсь, был мой. Желудок переварил ночной банкет и нагло требовал продолжения. Дай ему волю, он бы и рассвет съел.

Хоровое урчание повисло над воронкой, как гимн проигравших.

И тут по краю воронки что-то зашуршало.

Четыре жабки, пыхтя и подталкивая друг друга, катили вниз по склону мой термос. Тот самый, укатившийся в первые минуты драки. Людмила руководила процессом с вершины термоса, как капитан на мостике, а Машино перо, зависнув рядом, подпихивало термос сзади золотыми строчками.

Процессия доехала до моей головы и торжественно остановилась. Людмила спрыгнула, посмотрела мне в глаза и сделала лапками жест, который однозначно читался как «мир, труд, чабрец».

— Людмила! — Софья слабо приподнялась на локте. — Ты чей вообще агент⁈

— Перо! — Маша села рывком. — Вернись немедленно! Это… это служебное неповиновение!

Перо изобразило в воздухе что-то подозрительно похожее на пожатие плечами и мягко улеглось хозяйке на колени. Мол, всё, всё, вернулся, но человека покормить надо, посмотри на него, он же дымится.

Жабки уселись рядком и уставились на нас троих с выражением глубокого педагогического укора.

Сил возмущаться дальше не было ни у кого. Если уж даже жабки смотрят такими глазами…

Я отвинтил крышку и разлил остатки чая на троих. Крышка и, за неимением иных ёмкостей, две Машины чернильницы, спешно вычищенная правкой до стерильности.

Пили молча. Над Северогорском вставало солнце.

Город тем временем просыпался и осмысливал ночь в меру своих возможностей.

По местному каналу бежала строка: «Метеоритный дождь над старым парком. Синоптики озадачены: метеориты летали горизонтально, меняли направление и ругались женскими голосами».

Следом показали очевидца, деда в ушанке, с глазами человека, познавшего истину:

— Я видел гигантскую лису! Вот такущую! А потом её кто-то зачеркнул! Красным! Я сорок лет не пил, а тут думаю, может, начать?

КМН выпустил официальное заявление: «Аномальная активность в районе старого парка вызвана резким перепадом атмосферного давления». Город привычно кивнул. Давление в Северогорске виновато во всём: в Разломах, в пожарах, в исчезновении целых родов и в том, что у бабы Клавы скисло молоко.