Я не тороплю события и не строю догадок. Но прошу Вас приехать и взглянуть на нее глазами мастера. Дорога и содержание за мой счет, вознаграждение по Вашим расценкам, каковы бы они ни были. Ежели сочтете возможным прибыть, черкните день, и я вышлю за Вами экипаж.
С совершенным почтением, Артур Гельс'.
Я перечитал письмо дважды.
[Ох. Дверь, которую не открыл никто. Милый, я уже знаю, что ты ответишь.]
«И что же?»
[То же, что ответила бы я на твоем месте.]
Она была права. Такая дверь стоила поездки сама по себе, безо всякого вознаграждения. Одно в письме царапнуло: консул Британии. Этой весной Жаров обмолвился, что британцам официально запретили подсылать ко мне вербовщиков, но мало ли. Впрочем, тут было достаточно решить, что буду держать это в голове.
— Илья, — сказал я, складывая письмо. — Мы уедем на пару дней, так что отдыхай.
— Понял. — Он подхватил папку и уже с крыльца обернулся. — Петр Алексеевич, если вдруг вор попадется, пока вас нет… вы мне расскажите потом, как сработало? Мне для статистики узла.
— Посмотрим, — хмыкнул я. — Иди уже.
Ответ Гельсу ушел с вечерней почтой, и через день, к девяти утра, к Лавке обещанный экипаж уже прибыл: рессорный, на мягком ходу, с кучером в темной ливрее без гербов.
Изначально я думал, что возьму только Асю, потому что там, где бессильна магия, стоит проверить колдовство, а Сему оставляю за старшего. Сказал я это за ужином, и не успел Сема набрать воздуха для возражений, как вмешалась Лавка.
[Погоди, милый. Есть другой вариант. У меня за эти дни, наконец, напокилось энергии на склад!]
— Какой склад?
[Настоящий, на первом этаже! Помнишь, коробки от Боброва по саду стояли? Больше не будут. Только мне придется закрыться целиком, ты знаешь, как это бывает. Я хотела отложить и открыть его вместе с телекинезом, который вы мне зажали в прошлый раз…]
— Мы не зажали, мы отложили.
[…который вы мне отложили в прошлый раз, но раз вы все равно уезжаете с ночевкой, то чего ждать? Открою склад сейчас, а вместе с ним и телекинез. Так что Семушку забирай с собой, за старшего тут останусь я.]
На том и порешили.
Утром, пока Сема грузил в экипаж корзину с провизией на далекую поездку, неожиданно зашла Варя. Ей я, разумеется, сообщил, что мы уезжаем, но не думал, что она зайдет попрощаться, потому что у нее сейчас был аврал с новой выставкой.
Мы поболтали немного и, когда выяснилось, что Лавка закроется, Варя высказала желание забрать к себе Хоню. Я был не против, разумеется.
— Иди сюда, котейка. — Варя поманила пальцем и здоровенный механический котяра легким прыжком заскочил ей на плечи, разумеется, не забыв понизить вес. — Поживешь у меня в студии. Будешь мне позировать.
Хоня мявкнул в том смысле, что условия его устраивают.
— Привези мне оттуда что-нибудь загадочное, — сказала Варя, подставляя щеку.
— Обязательно, — кивнул я, поворачивая ее к себе и чмокая в губы.
Инвентарь я собирал достаточно объемный: дорожный набор, к нему малый гравер и лупы, струбцины, сварочный аппарат и ящик заготовок. Последней, в дорожном футляре с войлоком, поехала Чернильница: я дал себе слово не использовать ее без особых обстоятельств, но дверь, которую не открыл никто, под особые обстоятельства подходила по всем статьям.
[Ну все, милые мои. Не скучайте там, работайте хорошо, слушайтесь Петю. А ты, милый, береги их обоих. Вернетесь, а у меня будет сюрприз!]
— Спи спокойно, — сказал я. — Вернемся, все осмотрим.
[Жду не дождусь. Все, засыпаю. Раз… два…]
Часы на моем запястье остыли и замолчали. Я знал, что так будет, и все равно первые полчаса дороги нет-нет да и сжимал их, ожидая ощутить тепло.
Дорога заняла полдня с лишним. Июль стоял сухой и жаркий, за городом пошли покосы, экипаж катил мягко. Сема поначалу честно смотрел в окно, пытаясь держаться, потом честно уснул, потом проснулся и открыл корзину с провизией.
— Возьмите, — сказал он, разворачивая на коленях полотенце с пирожками. — Выпечка дорогу вдвое короче делает.
К особняку мы подъехали уже вечером, по длинной липовой аллее. Старый парк стоял ухоженный, но за деревьями, на месте восточного крыла, торчали леса, а под ними тянулись штабеля кирпича и просевшая куча битого камня. Само здание было большое, серого камня, с высокими узкими окнами.
Хозяин встретил нас на подъезде, у крыльца, сам, без выстроенной прислуги. Лет пятидесяти, сухой и прямой. Виски седеющие, сюртук простой, светлый. Руку он подал первым.
— Артур Гельс. Рад, что вы решились, господин Воронов. — Акцент у него был легкий, на гласных, и русский от этого казался только аккуратнее. — Госпожа, господин. Прошу в дом.
— Мои помощники, Ася и Семен. Если не возражаете, к делу мы готовы хоть сейчас.
— Возражаю, — сказал Гельс с улыбкой. — Дверь ждала под землей не одно десятилетие, подождет и ночь. А вот ужин ждать не умеет. Вы с дороги, господин Воронов, а уставший мастер, как я понимаю в этом деле, это только половина мастера.
Спорить с этим было трудно, а в столовой стало и вовсе невозможно. Кормили у Гельса превосходно: суп из дичи, за ним телятина с соусами в отдельных лодочках, и Ася, попав в незнакомую систему из трех вилок, решил задачу по-своему: выбрала самую большую и работала ею одной, зато с таким достоинством, что лакей у стены засмотрелся, видимо, засомневавшись, не так ли и надо.
За столом Гельс сам рассказал подробности.
— Подвал открылся случайно: под полами нижнего этажа оказалась пустота. Вскрыли, спустились на веревках. Комната каменная, глухая. И в дальней стене дверь. — Он повернул бокал за ножку. — Я послал за слесарями. Потом за магом. Ничего. Тогда я стал спрашивать людей, кто в Грозове сможет помочь с чем-то подобным. И получил в том числе ваше имя. Навел справки и понял, что лучше кандидата мне не сыскать.
— Постараюсь оправдать ожидания.
— Оправдаете, — сказал он спокойно. — Я верю.
Разместили нас на втором этаже, в двух комнатах по одному коридору. Комната мне досталась с окнами на парк. Я постоял у окна, глядя, как в сумерках сторож обходит леса с фонарем. Часы на руке молчали. Без ее голоса засыпать было непривычно.
Утром, после раннего завтрака, Гельс сам повел нас к раскопу. Спуск устроили по-хозяйски: в пролом фундамента вела крепкая дощатая лестница, вдоль нее шел канат в кольцах, внизу на треногах горели фонари.
Подвал оказался просторнее, чем я его себе рисовал. Комната метров восемь на десять, потолок в два моих роста, воздух сухой и холодный, с каменным привкусом.
Дверь была утоплена в дальнюю стену, и мимо нее нельзя было пройти взглядом. Зеленый мрамор, темный, глубокого тона, полотно выше Семы на три головы. Но ни ручки, ни петель снаружи. Посередине, на высоте пояса, единственная скважина: крест с четырьмя ровными лучами, каждый в ноготь длиной.
О том, как ее пытались брать до нас, рассказывал пол. У стены лежал лом с завернутым в сторону носком, рядом зубило со сбитой в гриб головкой и два сломанных полотна по камню. Сам мрамор был чист. Ни царапины, ни даже матового пятна там, где по камню били.
— Оставил как было, — сказал Гельс. — Чтобы вы видели, что мы уже пробовали и чем кончилось.
— Впечатляет.
Ася подошла к двери первой. Постояла. Приложила ладонь к мрамору и повела ею вдоль косяка. Потом присела и тронула пол у порога.
— Колдовства нет, — сказала она. — Совсем. Ни на двери, ни на стене. Это не по моей части, Петр. Чистая работа вашего брата.
