Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 (СИ) - Розин Юрий

Голос у него пошел вверх и сорвался. Семнадцатый год человеку, двое суток без сна, и работа, которая определит его будущее, исчезла из-под собственной щеки. Не удивительно.

Я сел рядом и взял его за плечо. Плечо ходило мелкой дрожью, как у перегруженного механизма.

— Стоп. Смотри на меня. Вдохни. Выдохни. Еще раз.

Он послушался, и на третьем выдохе дрожь пошла на убыль.

— Слушай меня. Ты задачу решил?

— Решил, но…

— Без «но». Ты ее решил. Это уже случилось, и этого не отнять никаким листам. Бумага дело наживное.

— Я пойду к Юрию Юрьевичу. Попрошу отсрочку, день хотя бы, я восстановлю…

— Нет. Отсрочки мы просить не будем: попросить отсрочку в день сдачи — это все равно что признать свою несостоятельность. Работа готова. Точка. К Юрию Юрьевичу пойду я, и не за отсрочкой. А ты сиди здесь, умойся и обязательно поешь, хоть что-нибудь. Из комнаты ни ногой и никому ни слова. Я вернусь. Понял меня?

В коридоре было пусто и солнечно, где-то в глубине крыла звенела посуда: службе накрывали к торжественной сдаче.

«Ты ночью что-нибудь видела?»

[Когда носитель спит, я слепну: глаза закрыты. Остается слух, и тот вполсилы, смазанный, как сквозь подушку. Я слышала, что он спит, дыхание ровное. Да я и не слушала особо, прости. Незачем было.]

«Ты не сторож, и никто тебя сторожить не ставил. Кончай казниться. Смазанный слух это все-таки слух. Вспоминай. Ночью, пока он спал, в комнате было что-то, кроме его дыхания?»

Часы замолчали надолго, на минуты. Я стоял у окна, смотрел на внутренний двор, где прогуливались двое чиновников, и не торопил.

[Было, Петр. Теперь, когда я знаю, что искать, я его нахожу. Дверь не скрипела, шагов не помню, а голос был. Полушепот, два раза. Первый раз одно слово: «выскочка». Второй раз длиннее: «будешь работать как и мы».]

«Как и мы».

[Голос молодой, мужской. Зла в нем много, а уверенности мало. Знаешь, на что похоже? На то, как ругаются вслед, когда догнать боятся.]

Этого более чем хватало.

Неделю назад, пока Илье жали руку чины, я смотрел по сторонам, и у дверей, среди серых тужурок, зацепился за одно лицо. Стажер лет двадцати пяти, рослый, с правильными скучными чертами, смотрел на Илью в упор, не мигая, и лицо у него при этом было каменное, такое, какое натягивают, чтобы скрыть истинные эмоции.

Тогда я не придал этому особого значения, но сейчас это уже было куда серьезнее просто недовольного лица. Я пошел по коридору в сторону кабинетов.

Юрий Юрьевич принял меня сразу, но по лицу его было видно, что утро сдачи расписано у него по минутам и я в это расписание не вхожу.

— Господин Воронов? До комиссии полтора часа, я весь в приготовлениях. Что-то срочное?

— Срочное. Ночью из комнаты Ильи украли его выкладки. Все чистовые листы. Работа была закончена вчера к ночи, он уснул за столом, а проснулся без нее.

Юрий Юрьевич откинулся в кресле, и по губам его прошла усмешка, которой он не дал воли, но и спрятать не успел.

— Вот как. Знаете, господин Воронов, за годы службы я слышал много версий от тех, кто не успел к сроку. Собака съела, ветром унесло. Украли ночью злодеи, признаюсь, тоже слышал, дважды. Я понимаю, проигрывать неприятно, тем более при ваших ставках, но от вас…

— Юрий Юрьевич. — Я не повысил голоса, но он остановился. — Если бы Илья не решил задачу, я бы сейчас сидел не здесь, а внизу, и учил его проигрывать с достоинством. Я пришел не торговаться о сроках и не давить на жалость. Задача решена, а решение украдено, и украдено в вашем крыле, куда ночью нет хода никому, кроме ваших людей. Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому серьезно. Потому что мне бы очень не хотелось выяснить, что за вором кто-то стоит.

Усмешка ушла, он выпрямился, и заговорил другим голосом.

— За вором никто не стоит, господин Воронов, потому что стоять не за кем: службе ваш провал не нужен, служба в любом исходе в выигрыше. Но обвинение вы выдвинули серьезное. Чем оно подкреплено, кроме пропажи?

— Кроме того, что бумаги не могли уйти сами? Ничем. Но этого, как по мне, более чем достаточно.

— И кто, по-вашему, мог на такое пойти?

— Я почти уверен, что это один из ваших стажеров, позавидовавший Илье и тому, что к нему проявили настолько особенное отношение. И у меня даже есть подозреваемый. На церемонии, когда ваши стажеры хлопали, один из них смотрел на Илью так, что я хорошо запомнил. Крупный, лет двадцати пяти, квадратная челюсть, каштановые волосы под горшок.

— Векшин, — сказал Юрий Юрьевич. — Стажер третьего года. Есть такой. Кстати, в прошлом сезоне была история с чужой работой: у другого стажера накануне смотра испортили тренировочный артефакт, доказать не смогли, но пересуды были, и фигурировал в них Векшин. Я тогда счел это дрязгами. М-да… — он потер затылок. — Хорошо, господин Воронов. Проверим вашу теорию. Но у меня есть условие. Разговор веду я, вы молчите, пока я не передам слово. И если обвинение окажется ложным, извиняться перед стажером при мне будете лично.

— Принято.

Векшина привели через десять минут. Держался он безупречно: поклонился и встал ровно, руки по швам, с вежливым недоумением на лице, отглаженным, как его тужурка.

— Стажер Векшин, — сказал Юрий Юрьевич. — Этой ночью из комнаты при библиотеке пропали бумаги Ильи Федотова. Вам об этом что-нибудь известно?

— Никак нет, Юрий Юрьевич. Я ночью спал у себя. Сожалею о случившемся. — Он выдержал паузу и добавил: — Если это все, разрешите идти: у меня до комиссии работа в лаборатории.

[Это точно он, милый! Я узнала голос! У-у-у, мелкий засранец! Задай ему!]

Юрий Юрьевич перевел взгляд на меня и коротко, разрешающе кивнул.

Я сделал шаг вперед и хрустнул пальцами. Давно у меня так не чесались кулаки.

Глава 15

Векшин уже поворачивался. Он все делал правильно: не суетился и не оправдывался лишними словами.

— Постойте, — сказал я. — Одну минуту, стажер. Вам стоит послушать меня тоже.

Векшин остановился. Повернулся с прежней выправкой, но взгляд теперь держал на уровне моего подбородка.

— Мое предложение такое. Бумаги возвращаются сюда, на этот стол, в ближайшие полчаса. В этом случае для вас не происходит ничего: ни разбирательства, ни записи в деле, ни огласки. Секундный порыв, о котором забыли все, включая меня.

— Я не понимаю, о чем вы, — ровно сказал Векшин, смерив меня чуть снисходительным взглядом.

Понять его было можно. Я был моложе него и, не считая костюма, вряд ли выглядел как-то особо внушительно. Но это только на первый взгляд.

— Тогда объясню, что будет, если бумаги не вернутся. Смотрите на меня, молодой человек. Я — лавочник из Грозова, бояться тут, казалось бы, нечего. Но взвесьте вот что. В сентябре Илья Федотов приедет сюда на стажировку. Вы будете работать в одном крыле, за соседними столами, целый год. И если за этот год он узнает, а он узнает, кто украл у него ту ночь, об этом узнаю и я. За последний год в Грозове я приобрел друзей в доме графа Ростовцева, графа Вяземского, нескольких баронов, множества крупных торговцев и промышленников, деловое партнерство с маркизом Бобровым, добрые отношения с мэрией Грозова и медаль от князя за заслуги перед отечеством, пока вы занимались тем, что делали подлянки более талантливым товарищам.

Он внимательно слушал. Смотрел мне в глаза. А я продолжал:

— Просто представьте, что у меня будет через год или через пять, потому что останавливаться я не собираюсь. Мне будет достаточно даже одного знакомства для этого, но я подключу все и каждое, чтобы человек, обокравший моего ученика, не смог себе найти работу лучше мусорщика. А Илья тем временем все равно поднимется туда, куда вам не достать, потому что уже одно то, что вы опускаетесь до воровства ради унижения другого, многое говорит о ваших перспективах и пределах. Поэтому вы сейчас выбираете не между «сознаться» и «отпереться». Вы выбираете между своей нынешней жизнью и даже не жизнью, а просто существованием в вечном раскаянии.