На третий день в инструментальном ряду я разговорился с владельцем углового магазина, Карлом Оттовичем Ремером, сухим аккуратным немцем, у которого на витрине лежал шлифовальный набор такого класса, какого в Грозове не делал никто.
Начали мы с того, что я спросил цену на набор и услышал неожиданно приемлемую сумму, явно настоящую, а не завышенную для зевак и туристов. Потом Карл Оттович заметил, как я проверяю шлифовальный камень на просвет, и спросил, артефактор ли я.
Мы проговорили два часа, перебрали полприлавка, поспорили о твердости новоградских оселков, и к концу разговора он вынес из задней комнаты кофе и предложил прямые поставки инструмента и фурнитуры.
Первый заказ я составил тут же, с доставкой дилижансовой почтой, и мы ударили по рукам с обоюдным удовольствием: он выходил на новую губернию, я убирал из своих закупок лишнее звено.
Вечерами я ужинал в трактире при гостинице и писал Варе обещанные письма. Выходили они длиннее, чем я собирался. Хотя мы и в Грозове виделись не каждый день, техническая невозможность таких встреч заставляла желать их куда больше.
Ответов ждать не приходилось, почта шла три дня в один конец, и оттого письма получались разговором с самим собой, но я был не против, и Варя, я знал, тоже. Даже при том что мог пообщаться с задержкой максимум в пару часов по манаграфу, в том, чтобы писать письма от руки, было что-то невыразимо романтичное.
Манаграмму я отправил Асе с Семой: кланялся от родителей, передал свое обещание послать их в Новоград перед осенью, спросил как дела в лавке.
Лавка стабильно «шпионила» за Ильей.
[Составил план на неделю, милый. Расписал по дням, повесил над столом. День первый: прочитать все, что писали о хранителе за двести лет. Читает. Почерк у него, между прочим, стал совсем как у тебя.]
[Сидит в библиотеке четырнадцатый час, милый. Обложился книгами в три стены, библиотекарь два раза предлагал ему поесть, он два раза сказал «да, сейчас» и не двинулся. Не ровен час, еще в обморок упадет, ужас какой-то!]
[Порвал все, что начертил за два дня. Спокойно, по одному листу, и начал заново. Я в него верю, но мне не нравится, как он держит спину.]
[Ел, милый! Сам, без напоминаний, и даже вышел на четверть часа во двор. Ходит по двору и чертит пальцем в воздухе. Караульный у ворот смотрит на него как на сумасшедшего, но Илья, похоже, полностью в своем мире.]
[Плохо, милый. Лежит на полу между стеллажами, смотрит в потолок. Не спит, я слышу дыхание. Третий час лежит. Может, все-таки…]
— Нет, — я покачал головой.
[Я, если что, сама не знаю решение, Петр. Но могу просто помочь ему намеком, в каком направлении думал по поводу «Хранителя» Сергей Михайлович. Одно слово, и мальчик спасен.]
— И это будет уже не его слово. Нет.
[А если он не справится? Ты подумал, что с ним будет?]
— Если он не справится, он останется на год при лучшей службе губернии, а провал будет подгонять его так, что через лет десять работы он достигнет такого уровня, что самого Юрия за пояс заткнет. Я, конечно, наговорил, что они убьют его талант, но Илья не из тех, кто так просто позволил бы подобному случиться. Он бы прорвался через любые ограничения и в конце концов просто сам бы основал отдел разработок. Ничего плохого с ним, в общем, не случится, если он сейчас проиграет. Служба — не каторга, а Илья не сахарный.
Лавка помолчала. В часах послышалось что-то вроде вздоха.
[Я понимаю твою позицию, но как тяжело следить за тем, как он мучается!]
— А я даже следить не могу. И тоже переживаю. Давай просто верить в него, Лад.
[Давай!]
Шестой день, сопровождаемый отчетами Лавки о том, что Илья так и не вышел из тупика, я провел скверно. Ходил по набережной, пересчитал все баржи, дважды порывался идти в крыло службы под пустячным предлогом и дважды себя развернул.
К вечеру купил у разносчика газету: там уже писали об испытании, с портретом Юрия Юрьевича и заголовком про щедрость службы. Об Илье было меньше строки: «юное дарование из Грозова трудится, не покидая библиотеки».
Ночь на седьмой день я собирался спать, потому что толку от моего бодрствования не было никакого, но сон не шел. Я, конечно, тоже очень нервничал.
[Милый. Получилось!]
Я сел в кровати. На часах было между тремя и четырьмя часами и я уже начал засыпать просто от истощения мыслей, но тут сон снесло сразу, начисто.
— Рассказывай.
[Он его решил, Петр. Весь узел, целиком.]
— Молодец!
[Ну а то! И, признаться, если бы я ему подсказала, то, вероятно, он бы так и не добрался до ответа. Потому что Илья решил проблему не через обычную артефакторику, что построена на чистой магии, а привнеся в нее пару концепций из колдовства.]
— Неплохо…
[Мягко говоря! До такого даже Хозя… Сергей Михайлович не додумывался в своих работах! Поразительный результат!]
— Как он сам?
[Дочертил последний лист, отложил перо, посмотрел на все разом… и почти сразу уснул. Прямо там, головой на выкладках. Двое суток ведь почти не спал.]
— Пусть спит. До сдачи еще утро целое.
[Хочешь, расскажу, в чем именно там суть? Ты уснуть все равно уже не уснешь, я тебя знаю.]
— Не хочу. Узнаю завтра.
[Почему? Это же готовое, тут уже не подсказка.]
— Потому что он наверняка захочет рассказать мне обо всем и я хочу услышать все от него.
[Вы с ним оба ненормальные, вот что я скажу. За это вас и люблю.]
Я встал, подошел к окну. Новоград спал, редкие фонари тянулись вдоль набережной к темной громаде резиденции, где в дальнем крыле, в библиотеке, спал головой на бумагах мой ученик, решивший задачу, которую бросил создатель Лавки. Я поймал себя на том, что стою у окна и улыбаюсь в темноту, как дурак, и стоял так, наверное, с четверть часа.
[Ты доволен, милый?]
— В прошлой жизни у меня не было учеников. Подчиненные — да, но чтобы именно учить кого-то — такого не было. И вот, теперь… Я не просто доволен. Я счастлив, Лад.
* * *
Утром я приехал в крыло службы за два часа до сдачи, рассчитывая застать Илью выспавшимся и восторженно-радостным. Дежурный проводил меня в комнатку при библиотеке, отведенную ему на неделю.
Илья сидел на койке, одетый, но по лицу его я понял, что повод для радости куда-то испарился.
— Их нет, — сказал он. — Петр Алексеевич, их нет. Я заснул на них. Прямо на листах, головой. А проснулся, и их нет. Я все обыскал. Черновики на месте. А чистовых семи листов нет.
— Сядь. Дыши. Может быть успеешь восстановить?
— Я… я не помню, что там было! — Он сжал ладонями виски. — Я помню, что закончил. Помню, что все сошлось. А как оно сходилось, не помню, Петр Алексеевич. Это было как… оно пришло все сразу, будто в бреду. А сейчас в голове каша. Я скорее всего сумею в итоге вспомнить, когда приду в себя, но за два часа мне не восстановить и трети. Тем более не переписать. Это катастрофа!
