В кабинете стало тихо. Юрий Юрьевич сидел неподвижно и смотрел не на Векшина, а на меня: похоже, справки обо мне он не наводил и сейчас тоже был в тихом шоке.
Векшин стоял еще секунд пять. Потом плечи опустились, взгляд ушел в паркет, и голосом, севшим на целую октаву, он сказал:
— Разрешите выйти. Я… это займет десять минут.
— Идите, — сказал Юрий Юрьевич.
Листы он принес через семь минут: стопка, перегнутая пополам, была спрятана, судя по остаточному запаху, среди химических реактивов. Он положил их на стол, не поднимая глаз.
— Это… это был секундный порыв, — сказал он в паркет. — Я прошу прощения. У вас и у Федотова.
— У Ильи попросите в сентябре, делом. — Я пересчитал листы, все семь на месте, и взял стопку. — И запомните: если Илья скажет, что не хватает хоть строчки, наш разговор возобновится.
Векшина Юрий Юрьевич отпустил коротким кивком, а когда дверь закрылась, помолчал и сказал:
— С ним я разберусь сам, по-своему и без огласки: сор из крыла службе не нужен, тем более сегодня. Вы возражаете?
— Не возражаю. Огласка и не входила в мои интересы.
— И еще одно, господин Воронов. — Он посмотрел на меня с любопытством, которого больше не прятал. — Если однажды что-то между нами пойдет не так, обязательно сначала напомните мне об этом моменте и о том, почему не стоит с вами ссориться.
— Уверен, Юрий Юрьевич, вы достаточно умный человек, чтобы не забыть об этом и без меня, — хмыкнул я.
Листы я отнес Илье. Он вскочил с койки. Стопку пересчитал дважды и поднял на меня глаза.
— Как так быстро?..
— Потом. Сейчас причешись, поправься и порепетируй доклад. Листы нашлись, остальное уже не так важно.
Комиссию собрали в том же малом зале, только стульев стало меньше. Илья докладывал по своим семи листам, сначала запинаясь от недосыпа, но потом все ровнее: работа несла его сама. Трое старших мастеров службы слушали, наклонившись над копиями.
Юрий Юрьевич читал молча, до конца, и после доклада еще минут пять сидел над последним листом. Потом поднялся.
— Скажу как артефактор с двадцатилетним стажем. Это феноменальная работа. Я читаю выкладки третий раз и говорю честно: сам бы я до этого не додумался. Никогда.
Он повернулся к залу, где уже строчили давешние газетчики.
— Служба признает испытание пройденным. Официально объявляю: стажер Федотов есть дарование исключительного порядка, и по завершении стажировки он волен в своем пути. Двери службы для него открыты в обе стороны, и мы гордимся тем, что сможем обучать такое выдающееся дарование.
У дверей хлопали стажеры в серых тужурках, на этот раз без Векшина: его место в строю стояло пустым.
Чины захлопали, мастера потянулись жать Илье руку, и он кланялся с таким лицом, что было видно: отрепетированные фразы он забыл начисто и держится на одном воспитании.
Прощались мы на крыльце крыла, у экипажа. Юрий Юрьевич пожал руку Илье, потом мне.
— Жду вас в сентябре, стажер Федотов. Программу вам составлю лично, и не обещаю, что она будет легкой. А вас, господин Воронов, прошу запомнить: если ваша лавка когда-нибудь станет вести дела с Новоградом, служба будет рада любым предложениям. Такие бизнес-партнеры на дороге не валяются.
Обратный дилижанс ушел на следующее утро. Илья отоспался за первые сутки пути, а на вторые сел к окну с тетрадью и вдруг сказал, не отрываясь от записей:
— Петр Алексеевич, а я ведь теперь прямо с нетерпением жду сентября. У них такая библиотека… закачаешься! Год в таком месте… — Он поискал слово. — я возьму от него все, что только можно! А потом обязательно вернусь к вам.
— Вернешься, — согласился я.
— Петр Алексеевич. А листы… кто их взял?
— Один человек. Взял сгоряча, вернул с извинениями, на том история кончена. — Я посмотрел на него поверх тетради. — А вывод для тебя из нее такой: заведи ящик с замком и не спи на работе.
Илья посмотрел на меня внимательно, понял, что большего не услышит, и кивнул. Соображал он всегда быстро, и не только в чертежах.
Грозов встретил нас вечерним дождем, теплым и крупным. У Лавки пахло мокрой листвой из сада, в окнах горел свет, и не успел я взяться за ручку, как дверь открылась сама.
[С возвращением, милые мои.]
* * *
На шестой день после возвращения из Новограда мы с Ильей с самого утра оккупировали крыльцо Лавки. На подстеленной ветоши лежал инструмент, у порога стоял ящик со стружкой, а в двери, на месте прежней ручки, зияло свежее гнездо с выведенными наружу хвостами контуров.
Ставили мы «Злой замок». Тот самый, за который Илья в январе получил третье место по институту, обойдя выпускные курсы. Когда я вспомнил про этот проект, благодаря директору, зачитавшему нам его название с гербового листа, мне стало обидно, что такая вещь существует только на бумаге.
Мы засели за чертежи вдвоем, и за четыре вечера довели расчет до металла. А когда встал вопрос, на чем его испытывать, Лавка решила сама.
[На мне, конечно! Милый, ну а на ком еще? Я всю жизнь мечтала кусаться!]
Снаружи замок выглядел скромно: латунная ручка английского образца, каких в городе сотни, с ключевой скважиной посередине. Вся суть пряталась под накладкой. Если в скважину входил родной ключ, замок открывался как любой другой. Если же туда лезли отмычкой или чужим ключом, латунь вокруг ручки смыкалась на запястье незваного гостя острыми «клыками» и держала его до команды хозяина.
Илья притер накладку, я завел хвосты контуров в гнездо и залил посадку. Оставалась проверка.
— Руку не дам, — сразу сказал Илья, вытирая ладони. — Я его проектировал, я знаю, как он кусается.
— А руку никто и не просит. Сема!
Сема вынес из зала деревянный брусок, оструганный под черенок лопаты. Я вставил в скважину согнутую проволоку, а бруском надавил рядом, изображая запястье. Щелчка почти не было. Латунь ожила и вцепилась в дерево. Я потянул брусок на себя, потом повис на нем всем весом. Замок держал так, будто брусок рос из двери.
— Однако, — уважительно сказал Сема. — А если вор дернется всерьез?
— Пусть дергается, — сказал Илья с гордостью автора. — Расчетное усилие на удержание я закладывал по ломовой лошади.
[Отпускаю, милый?]
— Отпускай.
Латунь разжалась, брусок выпал мне в ладонь. На дереве остался ровный вдавленный поясок.
Мимо крыльца как раз проезжал знакомый водовоз Никифор.
— Это чего же, Петр Алексеевич, — спросил он наконец, — теперь к вам даже не постучаться?
— Стучись на здоровье, — хмыкнул я. — Только на всякий случай близко к ручке при этом не стой.
Никифор уехал, оглядываясь, и я был уверен, что к вечеру про кусачую дверь будет знать вся набережная. Оно и к лучшему.
Илья собрал инструмент, сложил ветошь и напоследок провел пальцем по ручке, по самой кромке накладки. Потом достал из папки черновой эскиз замка, тот, институтский, с помятым углом, посмотрел на него и убрал обратно.
— Работает даже лучше, чем я ожидал, — сказал он с радостью.
— Тут есть Петр Воронов? — вдруг раздался вопрос.
У крыльца остановился посыльный с сумкой через плечо.
— Я — Воронов.
— Для вас заказное.
Письмо было адресовано мне, конверт из плотной кремовой бумаги, сургуч с незнакомым гербом: щит, а над ним птица с раскрытыми крыльями. Я расписался, отпустил посыльного и вскрыл конверт у прилавка.
'Милостивый государь Петр Алексеевич.
Пишет Вам Артур Гельс, консул Британии. О Вас мне рассказали общие знакомые, коих, как выяснилось, у нас немало.
Дело мое таково. Перестраивая родовой особняк, я распорядился снести восточное крыло. Под ним рабочие обнаружили скрытый подвал, в который не ведет ни одна лестница. В подвале обнаружилась дверь. Открыть ее не сумел никто: ни слесари, ни приглашенный маг третьего ранга. Взломать также не удалось, поскольку и дверь, и стена вокруг нее сложены из камня, на котором лучший инструмент не оставляет следа.
