Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Особняк Шувалова стоял на холме, откуда открывался вид на весь город.

Пётр Андреевич принимал гостей в малой гостиной — так он называл комнату, где поместилось бы человек сорок. Камин трещал, слуги разносили подогретое вино, за окнами сыпал мелкий снег.

— Дороги в этом году отвратительные, — говорил Шувалов, подливая гостю в кубок. — Две недели от столицы, это же уму непостижимо. В мои годы за десять дней добирались.

Глеб Дмитриевич слушал вполуха. Он сидел в кресле у огня, вытянув ноги в дорожных сапогах, и разминал затёкшую шею. Шестьдесят с лишним лет, половина из них — в седле. Бывший воевода, тело помнило каждый поход и каждую рану. Дорога от столицы добавила ещё одну зарубку — поясницу ломило немилосердно.

— Зато доехали, — сказал он. — А могли и не доехать. На третий день волки за обозом увязались.

— Волки? — Шувалов округлил глаза.

— Отогнали. Катерина одного подстрелила из седла.

Шувалов покосился на молодую женщину, стоявшую у окна. Екатерина смотрела на заснеженный город, сложив руки на груди. Дорожный костюм, сапоги для верховой езды, на поясе — кинжал в простых ножнах. Ни кружев, ни рюшей.

— Подстрелила? — переспросил хозяин осторожно.

— В глаз, — Глеб Дмитриевич хмыкнул. — С сорока шагов. Брат мой её учил, пока жив был. Я продолжил.

При упоминании отца Катерина чуть дрогнула, но не обернулась. Она разглядывала крыши домов внизу, шпили церквей, дым из труб. Провинция. Глушь. Дядя привёз её сюда вместе с матерью — якобы сменить климат, подлечиться. Столичные врачи только руками разводили: общая слабость, причина неизвестна, попробуйте свежий воздух. Мать угасала, и никто не мог сказать почему.

— Как Евдокия? — спросил Шувалов, понизив голос. — Дорогу выдержала?

Глеб Дмитриевич помрачнел.

— Выдержала, но еле-еле. Отдыхает наверху. Слаба очень.

— Лекаря своего пошлю.

— Посылай, — дядя махнул рукой без особой надежды. — Хуже не будет.

Катерина стиснула зубы. Лекари. Она потеряла им счёт. Столичные светила, деревенские знахарки, заезжие алхимики — никто не мог понять, что пожирает мать изнутри. Евдокия слабела, бледнела, таяла как свеча, и Катерина ничего не могла сделать.

Дверь открылась. Вошёл дворецкий с подносом.

— Пётр Андреевич, к вам гонец. Просил передать лично.

На подносе лежал свёрток в чёрной ткани. Шувалов взял его, развернул. В руках оказалась дощечка тёмного дерева с выжженным рисунком.

Хозяин прищурился, разглядывая.

— О! — он просиял. — Александр! Глеб, это событие.

Глеб Дмитриевич приподнял бровь.

— Александр?

— Тот самый повар, о котором весь город гудит, — Шувалов повертел дощечку в руках. — Вы же слышали? Накануне ночью он разбил людей Кожемяки. С ополчением и княжеской конницей.

— Повар? — В голосе дяди прозвучало сомнение. — Разбил бандитов?

— Повар-воин, так его называют. Слухи ходят, что из опального боярского рода. Князь Соколов ему покровительствует.

— Соколов? — Глеб Дмитриевич выпрямился в кресле. — Святозар?

— Он самый. Его сын, княжич Ярослав, лично вёл конницу. Они вместе с этим Александром заставили старого Кожемяку признаться при свидетелях. Всю семью арестовали.

Катерина отвернулась от окна. Впервые за весь разговор.

— Покажите, — сказала она.

Шувалов протянул ей дощечку. Она взяла, провела пальцем по выжженному дракону.

«Веверин. Вы приглашены».

— Дракон, — произнесла она негромко. — И говорят, он позавчера бандитов разбил? А до этого — Белозёрову отказал при всём городе?

— Откуда знаешь про Белозёрова? — удивился Глеб Дмитриевич.

— Служанка рассказала. — Катерина не отрывала глаз от дощечки. — Весь город судачит. Повар, который готовит так, что люди плачут. Отказывает богачам и привечает нищих. Водит дружбу с князьями и бьёт бандитов.

Она подняла взгляд на Шувалова.

— Возьмите нас с собой. Хочу посмотреть.

— Катерина, — Глеб Дмитриевич нахмурился, — мы только с дороги. И мать…

— С матерью сиделка посидит. — Она вернула дощечку. — Я ничем не помогу, сидя у постели.

В её голосе прозвучала горечь. Дядя хотел возразить, но встретил взгляд племянницы и промолчал. Он знал этот взгляд.

— Что ж, — Шувалов потёр руки, — значит, едем. Честно говоря, сам хотел попробовать его кухню. Говорят, ничего подобного в городе нет.

Катерина снова отвернулась к окну.

Внизу, за крышами домов, лежала Слободка — тёмное пятно на краю города. Где-то там открывал трактир интересные человек.

Повар-воин. Звучит интересно.

Вечер опустился на Вольный Град.

В особняке Зотовой горничные метались между гардеробными, вытаскивая платья и шали. Сама Аглая Павловна стояла перед зеркалом, примеряя жемчужное ожерелье, и хмурилась — слишком вычурно для Слободки, решила она, и потянулась к простому серебряному.

На складах Елизарова грузили бочонок в карету. Данила Петрович орал на слуг, требуя соломы побольше, чтобы вино не растрясло по дороге. Парадный кафтан уже висел в прихожей, вычищенный и отглаженный.

Мокрицын сидел в кабинете, предвкушая ужин.

В особняке Вяземского княжна Катерина разложила на кровати два платья и никак не могла выбрать. Тёмно-синее — строгое, достойное. Бордовое — с вырезом, смелое. Она взяла бордовое, повертела, бросила обратно. Потом снова подняла.

А в Слободке было тихо.

Саша сидел на кухне «Веверина», просматривая списки продуктов при свете свечи. Рядом остывала кружка сбитня. За окном темнело, и первые звёзды проступали в морозном небе.

Угрюмый заглянул в дверь.

— Все приглашения доставили. Ни одного отказа.

— Хорошо.

— Волнуешься?

Саша поднял глаза от списка. Усмехнулся.

— Нет.

Угрюмый хмыкнул и исчез за дверью.

Саша вернулся к спискам. Мясо, овощи, специи, вино. Всё посчитано и закуплено на послезавтра. Скоро «Веверин» откроет двери, и город узнает еще одну новую кухню.

Он отхлебнул остывший сбитень и улыбнулся в темноту.

Пора.

Глава 19

Кухня «Веверина» пахла чесноком и была наполнена тревогой.

Первое — от соуса, который я помешивал в медном сотейнике. Второе — от Матвея, который уже десять минут маячил за спиной и не решался заговорить.

— Выкладывай, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты сопишь так громко, что соус скисает.

Матвей подошёл ближе. Я слышал, как он переминается с ноги на ногу.

— Александр… завтра открытие.

— Знаю.

— Зал готов. Меню готово. Продукты закуплены.

— Тоже знаю.

— Но кто подавать будет?

Я снял сотейник с огня и наконец повернулся к нему. Парень был бледный, под глазами тени. Не спал, наверное, полночи — считал, прикидывал, искал дыру в плане и нашёл.

— Мы же никого не наняли, — продолжил он, понизив голос. — Официантов нет. Совсем. Варя не справится одна, дети маленькие, Дарья в «Гусе» нужна. Кто гостям еду носить будет? Угрюмый? Волк?

Я представил Волка с подносом, в белом фартуке, склонившегося над Зотовой: «Чего изволите, сударыня?» Картинка вышла настолько дикая, что я фыркнул.

— Что смешного? — Матвей нахмурился. — Я серьёзно, Александр. Завтра полный зал, лучшие люди города, а у нас…

— Отставить панику, су-шеф.

Я поставил сотейник на стол и вытер руки полотенцем. Матвей замолчал, глядя на меня с надеждой и недоверием одновременно.

— Я об этом подумал ещё неделю назад, — сказал я. — Мне нужны были не просто лакеи. Любой дурак может нанять десяток человек с подносами. Мне нужна изюминка. Что-то, о чём будут говорить.

— И?

— И я знаю, где её взять.

Матвей моргнул.

— Где?

Я снял фартук, повесил на крючок. Достал из кармана тяжёлый, набитый серебром кошель и подбросил на ладони, а потом потрепал его по макушке.

— Бери Быка и найди Ярослава. Мы идём в порт.

— В порт? — Матвей вытаращил глаза. — Зачем в порт?