— У меня там встреча.
— С кем?
Я направился к двери, на ходу накидывая тулуп.
— Увидишь.
Матвей стоял посреди кухни, открыв рот. Потом встряхнулся, схватил свой кафтан и бросился следом.
— Александр! Подожди! Ты хоть объясни…
Я уже вышел во двор.
Солнце било в глаза, снег скрипел под сапогами. Хороший день. Правильный день для того, чтобы закрыть старые долги и открыть новые двери.
Матвей выскочил следом, застёгиваясь на ходу.
— А соус? — крикнул он. — Соус кто доделает?
— Тимка справится. Я ему сказал томить ещё полчаса, потом снять и процедить.
— Но…
— Бегом, Матвей. Щука ждать не любит.
Парень осёкся на полуслове. Имя подействовало — он знал, кто такой Щука. Все в Слободке знали.
Через минуту он уже нёсся к дому Угрюмого за Быком.
Я стоял во дворе, подставив лицо холодному солнцу, и улыбался.
Завтра «Веверин» откроется и официанты у меня будут такие, каких этот город ещё не видел.
* * *
Порт встретил нас запахом рыбы и гнилой воды.
Мы шли вчетвером по узким улочкам, где снег мешался с грязью. Ярослав держался рядом, Бык топал позади, Матвей озирался так, будто из каждой подворотни вот-вот выскочит убийца.
Зря. Здесь меня знали.
Первым заметил нас одноногий попрошайка у покосившегося забора. Привстал на костыле, прищурился, быстро отвёл глаза.
— Тот самый… — донеслось до меня.
Грузчики с бочками остановились и расступились. Женщина с корзиной рыбы вжалась в стену. Двое мужиков у корчмы замолчали на полуслове.
— Повар… который Мясника…
Шепотки ползли за нами.
— Ярослав, — Бык толкнул княжича локтем, — видал? Саню тут уважают.
— Вижу, — он усмехнулся. — Только не пойму, за что.
— О! — Бык протиснулся вперёд. — Так ты не знаешь, княжич? Не слышал про Мясника?
— Какого мясника?
— Не какого, а Мясника. Здоровый такой, с тесаком. Щукин цепной пёс. Был.
Ярослав покосился на меня. Я пожал плечами — пусть рассказывает. Быку нравилось, а мне не жалко.
— Саша тогда к Щуке пришёл договариваться, — Бык аж раздулся от важности. — А эти, портовые, на него наехали. Мол, кто такой, чего припёрся. Ну и выпустили Мясника. Думали — попугают.
— И?
— И Саша ему за шесть ударов сердца руку и ногу переломал.
Ярослав споткнулся.
— Чего?
— Того. Я сам видел. Стою, тулуп его держу, а он — нырк под тесак, локоть — хрясь, колено — хрясь. Мясник на карачках воет, а на Сашином кителе ни пятнышка. Белый был, белый остался.
— Шесть ударов сердца?
— Ну, может, пять. Я сбился тогда.
Ярослав посмотрел на меня по-новому.
— Ты мне не рассказывал.
— А зачем? — я пожал плечами. — Обычное дело. Пришёл, договорился, ушёл.
— «Обычное дело», — передразнил Бык. — Местные потом всем рассказывали, как повар-псих их громилу уделал. Мясник до сих пор локоть не гнёт нормально.
Матвей шёл рядом, молчал и только глазами хлопал. Для него это тоже было новостью.
— А чем ты его? — спросил Ярослав.
— Чеканом.
— Чеканом? Против тесака?
— Тесак — дура тяжёлая. Пока замахнётся, пока опустит… — я махнул рукой. — Скорость бьёт силу, Ярик, ты и сам об этом знаешь.
— К тому же он эликсиры свои хлебнул, — добавил Бык. — Глаза стали — жуть. Зрачки во всё лицо.
— Это ты привираешь.
— Ну, может, не во всё, но страшно было, клянусь.
Вывеска «Русалки и Моряка» показалась за поворотом. Потемневшее дерево, облупившаяся краска, но окна чистые и из трубы валит дым. Пахло жареным луком.
— Здесь? — спросил Ярослав.
— Здесь. Лучшая харчевня в порту.
— Не выглядит.
— А тебе корону на вывеске надо? Щука любит скромность. Снаружи — притон, внутри — дворец. Ну, почти.
У входа топтались двое с дубинками на поясах. Увидели нас, напряглись. Потом разглядели меня — и напряжение сменилось уважением.
— Александр, — кивнул тот, что постарше. — К хозяину?
— К нему.
— Эти с тобой?
— Со мной.
— Оружие? — спросил охранник.
— Имеется. Показать? — я уставился ему в переносицу.
— Нет, проходи, — в последний момент охранник передумал нас разоружать и правильно сделал.
Я шагнул внутрь.
Внутри «Русалка» оказалась именно такой, как я говорил — снаружи притон, внутри почти дворец.
Тяжёлые балки из дуба подпирали низкий потолок, выскобленный пол отдавал желтизной, а вдоль стен тянулись массивные столы с крепкими лавками. В медных держателях горели масляные лампы, и пахло здесь жареным мясом вперемешку с хорошим элем — совсем не тем кислым пойлом, которым травят народ в портовых забегаловках.
За дальним столом, у самой стены, завтракал Щука.
Четверо охранников застыли по периметру с каменными лицами, но когда я переступил порог, Щука поднял руку, и они отступили к стенам.
— Ёрш!
В его негромком голосе слышалось что-то похожее на удовольствие. Он поднялся и раскинул руки в приветственном жесте, будто встречал старого друга.
— Живой, здоровый, в белом кителе. Садись, дорогой гость. Выпьешь со мной? Вино есть южное, восемь лет выдержки, для особых случаев берегу.
— Я утром не пью.
— Отчего так?
— С утра выпил — день свободен, а у меня работы полно.
Щука хмыкнул и опустился обратно на лавку, а я сел напротив. Матвей, Бык и Ярослав сели за соседний столик.
Хозяин порта взял яблоко и с хрустом откусил, разглядывая меня, пока жевал. Водянистые глаза казались рыбьими, почти мёртвыми, но за этой мертвечиной пряталась работающая голова — я знал это ещё с первой нашей встречи.
— Слышал, ты завтра открываешься? — сказал он наконец, проглотив. — Люди болтают, да я не верил. Думал, врут.
— Не врут.
— Завтра? — он недоверчиво качнул головой. — Это как же, Ёрш? Мне тут намедни докладывали — посадские к тебе приходили с дружеским визитом, а ты их раком поставил. Теперь весь город на ушах стоит. А ты — завтра открываешься?
— Открываюсь.
— Значит всякие шишки будут городские. Недурно.
Щука присвистнул и откусил от яблока, качая головой.
— Ну ты даёшь, повар. Я-то думал — месяц ещё провозишься.
— Времени нет, Щука. Дел полно. Так что занимаюсь всем по ходу дела, — я хмыкнул, демонстрируя что это отчасти шутка.
— По ходу дела, — он хмыкнул в ответ. — Одной рукой ресторан открываешь, другой — посадским рыло чистишь. И когда спать успеваешь?
— Не успеваю.
Он коротко и резко рассмеялся будто чайка крикнула над водой.
— Ох, люблю тебя, Ёрш. Другие бы на твоём месте уже в петлю полезли или из города сбежали, а ты — «не успеваю». Как будто речь про пироги, а не про войну.
Он откусил ещё кусок яблока и прожевал, не сводя с меня глаз.
— Ладно, хватит языками чесать. Ты ведь не чаи со мной гонять пришёл, верно?
Я достал кошель и положил на стол. Тяжёлое серебро глухо ударилось о дубовую столешницу.
— Две тысячи. Долг за каменное масло. Как договаривались.
Щука перевёл взгляд на кошель, потом снова на меня. В его рыбьих глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Быстро ты, однако.
— Долги — как тесто. Передержишь — скиснут, и потом ни в пирог, ни в хлеб.
— Философ, — он криво усмехнулся, но к кошелю не притронулся. — А я, грешным делом, думал — растянешь удовольствие. Месяц попросишь, потом ещё один, потом слёзную историю расскажешь про трудные времена. Все так делают, Ёрш. Все до единого.
— Я не все.
— Да уж вижу, что не все.
Щука щёлкнул пальцами, и один из охранников тут же подошёл, взял кошель и принялся считать. Серебряные монеты звякали в тишине, и я терпеливо ждал, пока он закончит.
— Две тысячи сто, хозяин, — доложил охранник. — Лишняя сотня.
— За хлопоты, — я пожал плечами. — Знак уважения. Ты тогда быстро всё устроил, я это помню.
Щука медленно откинулся назад и скрестил руки на груди, разглядывая меня так, будто впервые увидел.
