Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

— Что за метка?

Он дёрнулся, машинально прикрыл щёку ладонью.

— Это… давнее.

— Не спрашиваю, откуда. Спрашиваю, будет мешать?

— Не будет.

— Тогда бери.

Он схватил поднос слишком резко. Кружки звякнули, квас плеснул через край. Парень побледнел, замер, метка на щеке проступила ярче.

— Поставь, — сказал я спокойно. — Вдохни. Возьми снова. Не хватай — бери.

Митька сглотнул, поставил поднос на стол, вытер ладони о штаны. Взял снова уже аккуратнее. Пошёл через зал, и я увидел, как эти музыкальные пальцы цепко держат поднос, чувствуя каждое колебание. К середине зала он выровнялся, пошёл увереннее.

— Годишься, но завтра без суеты.

Последним я кивнул на пожилого мужика, который стоял с краю. Здоровый, как шкаф, с окладистой седой бородой и ручищами, которыми впору быков валить. Его глаза смотрели мирно, даже добродушно, а поперёк лба шёл старый рваный рубец — похоже, когда-то кто-то пытался снять с него скальп и не преуспел.

— Фрол, — подсказал Щука, догрызая яблоко. — Раньше кузнецом был, потом на баржах работал.

Фрол принял поднос своими лопатами-ладонями так бережно, будто птенца взял. Прошёлся через зал медленно, тяжеловато. Половицы скрипели под его весом, но поднос в огромных руках замер, словно прибитый гвоздями.

— Годишься.

Остальных я отсеял быстро. Один едва не уронил поднос сразу, у другого руки тряслись с похмелья, третий шёл, будто по палубе в шторм. Четвёртый держал нормально, но глаза бегали слишком нервно — в зале с такими глазами гости решат, что их грабить собираются.

Пятеро отобранных стояли у стены. Крюк, деревянная нога, татуировки, метка на щеке, шрам через весь лоб. Красавцы, мать их. Зотова в обморок упадёт — или влюбится. Третьего не дано.

— Два серебра в день, — сказал я. — Каждому.

По строю прошёл шорох. Степан переглянулся с Игнатом. Митька приоткрыл рот и тут же захлопнул. Даже Фрол, который, казалось, ничему уже не удивлялся, едва заметно поднял брови.

Два серебра в день — это много. Очень много. Грузчик за такое неделю спину рвёт.

— Через час в «Веверине», — продолжил я. — Это в Слободке. Явиться трезвыми, умытыми, выбритыми. Одежду дам на месте, правила объясню.

Я помолчал, оглядывая их.

— Кто опоздает — денег не увидит. Пьяных выгоню сразу. Вопросы есть?

Молчание.

— Вопрос есть, — подала голос Марго. — Ты ведь тот самый повар? Который Мясника положил?

— Тот самый.

— За пять ударов сердца, говорят?

— Может, за шесть. Не считал.

Она переглянулась со Степаном, и оба понимающе усмехнулись.

— Ну, — сказала Марго, — тогда, может, и не зря мы тут стоим.

Оставалось последнее.

Я полез во внутренний карман тулупа и достал плоскую чёрную дощечку размером с ладонь. На гладкой поверхности был выжжен герб — дракон.

Я положил её на стол перед Щукой.

В харчевне стало очень тихо. Даже пятеро отобранных, которые до этого перешёптывались у стены, замолчали и вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что происходит.

Щука смотрел на дощечку так, будто я выложил перед ним живую гадюку. Рука с недогрызенным яблоком замерла на полпути ко рту.

— Завтра открытие, Тихон, — сказал я негромко.

Он еле заметно вздрогнул. Может, от своего настоящего имени, которое в порту мало кто знал и ещё меньше осмеливались произносить вслух, а может, от понимания того, что сейчас происходит.

— Я жду тебя как почётного гостя.

Щука молчал. Смотрел на чёрную дощечку с драконом и молчал, и лицо у него было такое растерянное, какого я ещё ни разу не видел. Почти человеческое.

— Ты… — голос у него дрогнул, и он откашлялся, прочищая горло. — Ты зовёшь меня?

— Зову.

— Туда, где Зотова будет? И Елизаров? И Посадник?

— Туда.

— Меня?

Он произнёс это так, будто не верил собственным ушам. Хозяин порта, человек, которого боялась половина города, сидел передо мной с приоткрытым ртом и смотрел на деревянную дощечку, как нищий смотрит на мешок с золотом.

— Ты понимаешь, кого зовёшь? — спросил он глухо. — Я — портовая крыса, Ёрш. Контрабандист. Бандит. Меня в приличные дома на порог не пускают, а если пускают — то через заднюю дверь и с мешком на голове.

— Ты — хозяин порта.

— Хозяин порта, — он криво усмехнулся. — Красиво звучит, а по сути — главарь шайки. Вор. Душегуб, если уж совсем честно.

— Ты контролируешь половину товаров, которые входят в город. Без тебя торговля встанет. Ты это заслужил, Тихон. К тому же, пора вылезать из своей норы.

Он молчал, глядя на дощечку и его пальцы подрагивали.

— Пора выходить из тени.

Щука поднял на меня глаза. В них я увидел смесь недоверия, надежды и застарелой, глубоко запрятанной горечи. Так смотрят люди, которые давно перестали верить в хорошее, и вдруг оно само приходит к ним в руки.

— Ты либо святой, — произнёс он медленно, — либо самый опасный человек, которого я встречал.

— Я повар.

Он фыркнул.

— Повар. Ну да. Повар, который Мясника разобрал. Который Кожемяк упек в яму. Повар, который с Гильдией воюет и побеждает, а еще портовым работу даёт и бандитов в высший свет тащит.

Щука помолчал, разглядывая меня своими рыбьими глазами. Потом медленно протянул руку и осторожно взял дощечку как берут святые мощи или древнюю реликвию.

— Приду, — сказал он хрипло. — Будь уверен, Ёрш. Приду.

— Костюм только подбери другой. Не зелёный. Чёрный, с серебром. У тебя глаза светлые, будет в самый раз.

Щука посмотрел на меня, потом на дощечку в своих руках, потом снова на меня. И вдруг рассмеялся не лающим своим смехом, а другим, тихим и растерянным.

— Ты мне ещё и советы по одёжке даёшь, — он покачал головой. — Ох, Ёрш. Ну ты и жук.

Он бережно спрятал дощечку за пазуху, как прячут письмо от любимой.

Я встал.

— Завтра, Тихон. К седьмому часу. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Щука тоже поднялся и протянул мне руку. Я пожал её.

— Ты странный человек, Александр, — сказал он, не выпуская моей ладони. — Очень странный. Но мне это по душе. Давно мне никто так не нравился.

Я кивнул, высвободил руку и направился к выходу. Матвей, Бык и Ярослав уже ждали у двери, новые официанты топтались рядом.

— Уходим, — бросил я, не оборачиваясь.

За спиной стояла тишина. Я знал, что весь зал смотрит мне вслед. А еще знал, что Щука сейчас сидит и разглядывает чёрную дощечку в своих руках, и в его рыбьих глазах впервые за долгие годы горит что-то похожее на надежду.

Портовая крыса собирается на бал.

Глава 20

Карета выехала из ворот шуваловского особняка, когда солнце уже клонилось к закату.

Екатерина поправила складки на платье — тёмно-винный шёлк мялся от каждого движения — и поймала себя на мысли, что мать бы не одобрила. Слишком мрачно, сказала бы она. Тебе нужны светлые цвета, Катюша.

Но мать осталась наверху, в гостевой спальне, слишком слабая даже для того, чтобы спуститься к ужину. Сиделка обещала не отходить ни на шаг.

Катерина отвернулась к окну, чтобы не думать об этом.

Не помогло.

Она думала о матери постоянно — последние два года, с тех пор как началась эта проклятая болезнь. Общая слабость, говорили лекари, разводя руками. Причина неизвестна. Столичные светила, деревенские знахарки, заезжие алхимики — никто не мог объяснить, почему Евдокия Вяземская угасает день за днём. Бледнеет, худеет, тает как свеча на ветру.

Отца Катерина почти не помнила. Он погиб на войне, когда ей было десять — пал на Ольховой переправе. Остались обрывки воспоминаний: широкие плечи, громкий смех, запах кожи и оружейного масла. И письмо, которое принёс гонец вместо него.

После его смерти мать так и не оправилась, а потом началась болезнь, и стало ещё хуже. Дядя Глеб забрал их обеих к себе, потом повёз сюда, в эту глушь, — врачи советовали сменить климат. Катерина не верила, что поможет. Уже ничего не помогало.