Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

— Знаешь, Ёрш, — заговорил он после долгой паузы, — много народу ко мне приходит. Каждый божий день кто-нибудь да заявится. Одни с просьбами, другие с угрозами, третьи с соплями до колен, а ты приходишь — и делаешь ровно то, что обещал. В срок, с процентом сверху, без нытья и торговли.

Он помолчал, покачивая яблоко в пальцах.

— Редкое качество по нынешним временам. В порту такое ценят, уж поверь.

— В любом месте такое ценят. Не только в порту.

— Это да. Это ты верно подметил.

Щука подался вперёд, упёршись локтями в стол.

— Моё слово в силе, Александр. Ты теперь в порту свой человек. Слышишь? Не гость, не проситель — свой. Мои ребята это уже знают, но я им ещё раз напомню, чтобы крепче в головах засело. Твой товар никто пальцем не тронет, твоих людей никто не обидит. А если какой дурак сунется — будет потом долго и мучительно объясняться со мной.

Это было признание — публичное заявление о том, что повар в белом кителе находится под защитой Щуки или, если точнее, в союзе с ним.

— Справедливо, — кивнул я.

— Справедливо, — эхом отозвался он. — Но ты ведь не только долг вернуть пришёл, угадал я?

Умный. Ничего не упускает, ни единой мелочи.

— Угадал.

Щука с хрустом откусил от яблока и откинулся на спинку лавки, приготовившись слушать.

— Выкладывай, Ёрш. Чего тебе от старого Щуки надобно?

— Мне нужны люди, — сказал я.

Щука чуть склонил голову набок, разглядывая меня с ленивым любопытством.

— Люди в зал. Официанты. Человек пять-шесть.

— Официанты, — повторил он задумчиво, будто пробуя слово на вкус. — В твой ресторан, где завтра Зотова кушать будет и Посадник, может статься.

— Именно.

— И ты пришёл за ними ко мне.

Это был не вопрос, а утверждение. Щука смотрел на меня немигающим рыбьим взглядом, и в уголках его губ пряталась тень усмешки.

— Мог бы нанять любого в городе, — сказал он таким голосом, словно с душевнобольным разговаривал. — Денег у тебя, я вижу, хватает, но ты пришёл в порт. За моими людьми. Объясни старику — зачем?

Я откинулся на спинку лавки.

— Любой дурак может нанять десяток холуёв с подносами. Поклонятся, улыбнутся, вино разольют — и через час о них забудут. Мне это не нужно.

— А что тебе нужно?

— Изюминка. То, о чём будут говорить ещё год после открытия.

Щука молчал, ожидая продолжения.

— Представь: в зал входит Зотова в своих шелках и мехах. Садится за стол и тут к ней подходит бывший речной разбойник, кланяется учтиво и спрашивает, чего изволит госпожа.

Я помолчал, давая картинке сложиться.

— Она такого в жизни не видела. Никто не видел. Об этом будут судачить на каждом углу — про безумного повара, у которого в ресторане пираты еду разносят, а потом каждый захочет посмотреть своими глазами.

Щука смотрел на меня не моргая. Потом медленно откусил от яблока.

Хрум.

Прожевал, не сводя с меня глаз.

— Ты, Ёрш, — произнёс он наконец своим тихим голосом, — полный безумец.

— Ты повторяешься.

Он фыркнул.

— И то верно.

Щука повернулся к охраннику, который стоял ближе всех к двери.

— Сыч, — позвал он негромко, но охранник тут же вытянулся. — Пройдись по нашим. Найди тех, кому работа нужна. Нормальная работа, не погрузка. Скажи — хорошие деньги, но смотреть будут придирчиво. Пусть подтянутся сюда, кто хочет попробовать.

Сыч кивнул и исчез за дверью.

— Подождём, — Щука снова откусил яблоко и указал мне на кувшин. — Квас будешь?

— Буду, — я махнул рукой ребятам, чтобы тоже подсаживались.

Квас и правда оказался хорош — ядрёный, с хлебным духом, холодный. Я пил и молчал, а Щука жевал своё яблоко и тоже молчал. Мы понимали друг друга без лишних слов, и это понимание стоило дороже любых клятв.

Ждали недолго — четверть часа, не больше.

Дверь отворилась, и Сыч вернулся, а за ним потянулись люди. Я насчитал двенадцать человек — мужики разного возраста, одна женщина. Встали у стены, переглядываются, и явно не понимая, зачем их позвали.

— Вот, — Сыч кивнул Щуке. — Кого нашёл. Остальные на разгрузке или в разъезде.

— Годится, — Щука повернулся ко мне и повёл рукой в сторону шеренги. — Выбирай, Ёрш. Товар, как видишь, не первой свежести, но кое-что найдётся.

Я огляделся, заметил на стойке пустой поднос и кивнул кабатчику.

— Одолжишь?

Тот вопросительно глянул на Щуку. Щука махнул рукой — мол, давай. Кабатчик молча подал поднос.

Я поставил на него четыре полные кружки с ближайшего стола и повернулся к шеренге.

Первым в глаза бросился здоровенный детина с култышкой вместо левой кисти — на култышке поблёскивал железный крюк, начищенный до тусклого блеска. Через всю щёку тянулся кривой шрам, но глаза смотрели прямо, без вызова и без страха.

— Как звать?

— Степан. Крюком кличут.

— Бывший кто?

— Речной. С молодости на стругах ходил, пока вот, — он шевельнул култышкой, — не случилось.

Я протянул ему поднос.

— Пройдись от стены до двери и обратно. Не беги, не ползи. Просто неси, как будто важному гостю еду подаёшь.

Степан принял поднос, крюком придержал край, и двинулся через зал. Крупный, но двигался ладно, мягко ставил ноги. Кружки не звякнули ни разу. Дошёл до двери, развернулся плавно, вернулся.

— Годишься. Отойди к стене.

Он моргнул, но послушно отступил. Я забрал поднос и повернулся к следующему — невысокому, жилистому, с седыми висками. Правая нога его заканчивалась чуть ниже колена деревянной култышкой, обитой потёртой кожей, но стоял он на ней твёрдо, без качки, а спину держал так прямо, что хоть сейчас на плац.

— Игнат, — представился он коротко, не дожидаясь вопроса. — В дружине был, десять лет. Десятник. Списали после Ольховой переправы.

Бывший десятник — это дисциплина, вбитая в хребет, а Ольховая переправа — это мясорубка, про которую до сих пор песни поют. Кто там выжил тот уже ничего не боится.

— Бери.

Игнат уверенно взял поднос одной рукой, будто всю жизнь этим занимался. Прошёлся через зал — деревянная нога чуть постукивала о половицы, и при этом ни одна кружка не шелохнулась.

— Годишься. К Степану.

Он кивнул и отошёл, ничем не выдав ни радости, ни удивления.

Третьей была женщина — та самая, единственная. И на неё я засмотрелся.

Не красавица в обычном понимании — скуластое лицо, резкие черты, нос с горбинкой, но было в ней что-то такое, отчего взгляд цеплялся и не хотел отпускать. Тёмные волосы собраны в тугую косу, а из-под ворота рубахи на шею выползала татуировка — то ли цветы, то ли змеи, так сразу не разобрать. На запястьях виднелись ещё узоры, явно не местной работы.

— Марго, — сказала она низким голосом, прежде чем я спросил. — Если только мужиков берёшь — скажи сразу, не буду зря стоять.

— Беру тех, кто справится. Чем занималась?

— В театре была. Бродячая труппа, три года по ярмаркам. Южные земли, Приморье, до самого Карасана доходили, — она чуть повела плечом, и татуировка на шее шевельнулась, будто живая. — Там и наколола.

— Что изображено?

— Виноградная лоза. Говорят, на счастье.

Театр и южные земли — это умение держаться, говорить на разных наречиях, двигаться так, чтобы зал замирал, а татуировки гости точно запомнят.

— Бери.

Она взяла поднос, чуть качнула, проверяя вес, и поплыла через зал — именно поплыла, другого слова не подберёшь. Спина прямая, голова высоко, бёдра покачиваются мягко и плавно, словно не кружки несёт — себя преподносит. Мужики в харчевне головы повернули, кто-то присвистнул.

— Годишься.

Она кивнула, скользнув по мне взглядом из-под тёмных ресниц, и отошла к остальным.

Следующим вышел молодой парень, и я сразу заметил его длинные, тонкие пальцы, какие бывают у музыкантов или карманников. Лицо острое, лисье, а на левой щеке — полукруглый ожог, похожий на метку.

— Митька, — представился он, переминаясь с ноги на ногу. — Я это… ну, могу попробовать.