Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

— Итог, — сказал я вслух, — победить его мы не можем, никто в этой комнате не знает как. Уйти не можем, моя жена не переживёт дороги. Да и дороги отсюда у нас нет. Мы заперты. А ждать помощи бессмысленно, хоть она и приедет к утру и станет для него либо легкой преградой, либо ничем вообще. Кто-нибудь хочет добавить пункт?

Никто не захотел.

Змей ударил ещё раз.

Рюмки в серванте стояли ровно. Ррык поднял голову к потолку и слушал двор.

После установилась тишина. И от нее было даже хуже, чем грохота. Объяснил её Фырк.

— Всё, — сказал он с подоконника, — Похоже он передумал ломать. Устраивается.

Змей укладывался на осаду до самого рассвета.

Я вышел на крыльцо посмотреть, как он это делает, стоял там, пока не замёрзли уши.

Змей сполз с места у реки и пошёл вдоль черты, укладывая кольцо за кольцом по самой границе купола. Первый виток лёг от задней калитки вдоль забора, мимо сарая и поленницы. Второй пошёл поверх первого, накрыв палисадник и передние ворота. Третий закрыл остальное, голова вернулась к крыльцу и легла на кольца в двадцати метрах от нижней ступени.

Мой дом стоял внутри трёх витков.

Для соседей, случайной машины на дороге, любой камеры двор оставался пустым. Снег, забор, яблоня, скорая с погашенными мигалками.

Змей заговорил, когда я стоял на крыльце, и в то же время в доме за моей спиной кто-то уронил кружку.

«Доброй ночи, Лукумон».

Он говорил в середину головы, минуя уши, спокойно, тем же тоном, каким разговаривал у реки месяц назад.

«Я обращаюсь ко всем, кто меня слышит, чтобы не повторять дважды. Слушают четверо старших, две калеки, пустой страж и хозяин дома. Смертные без дара меня не слышат, им перескажете сами. Я не собираюсь ломать артефакт. Он старше вас всех и сделан лучше, я оценил работу и отдаю должное».

Я стоял и слушал, сунув руки в карманы куртки.

«Объясню своё положение, чтобы вы не тратили время на надежду. Мне некуда спешить, я не ем в вашем смысле слова, не сплю и не мёрзну. Однажды я пролежал на одном месте девяносто лет, дожидаясь, пока угаснет один старик. Труда мне это не составило. Здесь я готов лежать столько, сколько понадобится».

Дверь за моей спиной приоткрылась. Тарасов высунулся на крыльцо, посмотрел на пустой двор и на меня.

— Илья, всё в порядке?

— Иди в дом, Глеб, я скоро.

Он ушёл, ничего не поняв.

«Теперь ваше положение», — продолжал Змей, — «Духи могут уйти в любую минуту, им есть куда, я не стану их удерживать, мне безразлично, съем я их сегодня или через сотню лет. Смертным уходить некуда. У вас в доме кончается всё, лекарь, и я видел такое в тысяче осаждённых домов. Кончится еда, кончатся дрова и терпение. Ты держишь женщину на машинах, которые едят вашу электрическую силу, а провода твои идут от столба через моё кольцо, трогать их мне незачем, однажды на них и без меня упадёт снег. У тебя две дозы крови, я слышал, как их несли к машине».

Кровь он назвал точно. Две дозы и плазма, всё, что Зиновьева успелавзять в салон на аппарели.

«У роженицы кончится кровь», — сказал Змей. «И это случится раньше всего остального».

Он выдержал паузу.

«Отдельно тебе, Лукумон, и это последнее, что я скажу за эту ночь. Выйди за черту сам. Один, без духов и условий. Мне нужен конвертер и я уйду, даю слово, что дом останется стоять, женщина доживёт свой срок, мальчик вырастет, и никто из моего народа не тронет твоих. Я держу слово четыре тысячи лет, спроси у любого, кто читал архивы. Подумай, я не тороплю. Ночь длинная».

Он замолчал.

Я постоял на крыльце ещё немного, глядя на него, потом развернулся и вошёл в дом.

В гостиной все смотрели на меня. Одарённые слышали каждое слово, Лена уже подобрала осколки кружки с кафеля и держала их в горсти, не зная, куда деть. Артём и Тарасов ничего не слышали, по их лицам было видно, что они это поняли.

— Он предложил осаду, — сказал я. — Пересказываю дословно, потому что половина комнаты слышала. Купол он ломать не будет. Уходить не собирается. Ждёт, пока у нас кончатся ресурсы. Отдельно предложил мне выйти за черту в обмен на жизнь семьи.

— Тварь, — сказал Тарасов.

— По существу, — сказал я, — мы под колпаком с конечными запасами, а у него бесконечное время. Он не штурмует, потому что штурм ему невыгоден.

Ника смотрела на меня.

Говорить она не могла, но все слышала. Когда я подошёл и сел на стул у изголовья, она подняла руку и положила её мне на запястье. Держала крепче, чем в машине.

Я посмотрел на монитор. Среднее давление семьдесят четыре, пульс девяносто шесть, сатурация девяносто семь на пяти литрах. Диурез за первый час Артём вывел на бумажке и подклеил её скотчем к стене.

Тридцать миллилитров.

Я дописал цифру ниже предыдущей и поставил время.

Через час Артём принёс мне свой блокнот.

— Диурез за три часа, — сказал он вполголоса, — тридцать, двадцать восемь, двадцать два. Падает. Пока она мочится, у нас есть время, перестанет, понадобится диализ, а он в областной и в центре, оба в двадцати минутах по дороге, которой у нас нет. Гемоглобин мерить нечем, смотрю глазами, бледная, сотня на покое, слизистые светлые. Две дозы крови в контейнере. Даст кровотечение из зоны разреза, оба уйдут за час. Трое суток, Илья. Край.

Говорил он негромко, повернувшись спиной к комнате, но духи все равно услышали.

— Считать умеет не только твой человек, — сказал Люмьер, и свет его крыльев поднялся до полной силы. — Лекарь, скажи прямо. Ты нашёл способ его убить, пока мы сидели?

— Нет, — сказал я.

— Хорста, ты нашла?

Черепаха молчала.

— Тогда я говорю за себя и за льва. Осада кончится смертью женщины, за женщиной пойдёт мальчик, ради которого он сюда пришёл, он объявил это сам. Остаётся то, что мы умеем. Ррык поднимает всех, кого может поднять, и мы бьём.

— Соберу, — Ррык поднялся на лапы.

— Еще раз повторю тебе Хранитель! Это не бой, — сказала Хорста, и все замолчали, — это кормление, лев. Ты соберёшь их сюда, он их съест и станет больше. Я обязана сказать это вслух, чтобы после никто не говорил, будто старейшую не спросили.

Возразил и я, как лекарь. Стоял у окна собственной гостиной и объяснял четырём древним существам вещь, которую они знали лучше меня, противник, растущий с каждого съеденного, требует метода, а количество работает на него.

Метода у меня не было. У них тоже.

— Мы выиграем тебе время, лекарь, — сказал Ррык, — больше мы ничего не умеем. Ты умеешь другое, вот и придумай, пока мы держим.

Он прошёл к двери и вышел, я следом, на крыльцо.

Лев пересёк двор и остановился у самой границы, по эту сторону золотой черты. Змей не шевельнулся. Голова его лежала на кольцах в двадцати метрах от нижней ступени, и когда Ррык встал напротив, изумрудные глаза открылись и посмотрели на него с ленивым интересом.

Ррык поднял голову к чёрному небу.

— Право боевого зова принадлежит Хранителю, — сказал он. — Его нет ни у кого, кроме меня. Я не подавал его восемьсот лет, потому что войны такого размера в моём краю не было.

И заревел.

Того, что было дальше, я не слышал ни разу, словами это передаётся плохо. Звук пошёл от него вверх и во все стороны сразу. Он прошёл через мой двор, через купол, для которого не был угрозой, и дальше, за реку, на поля и на город.

Стёкла в доме зазвенели, все до последнего. В серванте посыпалась посуда, и что-то разбилось. У соседей через дорогу залаяла собака, за ней вторая, потом залаяли все собаки в этом конце улицы. Где-то в Муроме взвыла автомобильная сигнализация, и скоро их стало столько, что вой слился в один.

Тарасов выскочил на крыльцо с побелевшим лицом.

— Что это было?

— Лев позвал своих, — сказал я. — Прости, Глеб, объяснять сейчас некогда.

Шипа доковыляла до порога, съёжившись всем телом, прижав уши, хвост у неё стоял трубой.

— Теперь понятно, — сказала она сипло, — почему его так зовут.

Ррык вернулся под купол и лёг на снег. Полчаса после этого он не говорил ни слова.