Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Второе я увидел не сразу и посмотрел дважды, чтобы не ошибиться.

Свечение под чешуёй.

Во дворе Центра свет шёл ровно и плотно, заполняя его тело целиком, я запомнил это хорошо, потому что тогда впервые понял, чем он сыт. Теперь он двигался рывками, неравномерно, и между рывками оставались участки, где его было заметно меньше, чем рядом.

Каждый съеденный проходил по нему волной от головы к хвосту и растягивал изнутри. Раньше такая волна разглаживалась, теперь она оставляла за собой рябь.

И стенка.

То, что я про себя называл его стенкой, оболочкой астрального тела под чешуёй, месяц назад читалось Сонаром как плотный слой в несколько сантиметров. Сейчас, при выросшем вдвое объёме, тот же слой стал тоньше.

Он растянулся вместе с телом. Место я нашёл довольно быстро. Ниже головы, там, где второй виток ложился на первый, стенка истончилась настолько, что свет из-под неё выходил наружу, между чешуйками.

Такие стенки я видел на аневризмах брюшной аорты, у которых диаметр вырос вдвое, а слои истончились до бумаги. Я знаю, что с ними делает очередной толчок давления. Змей рос, продолжал есть, и с каждым съеденным его объём увеличивался, а оболочка становилась тоньше, и он либо не знал об этом, либо знал и считал приемлемым.

Диагноза я не поставил. Его ставят, когда понимаешь механизм, его у меня не было, ни физики этих стенок, ни того, чем их можно тронуть, и уж точно никакого инструмента.

Но факт я зафиксировал.

Он переполняется и не собирается останавливаться.

— Двуногий, — сказал Фырк с подоконника.

На середине слова он осёкся.

Я обернулся. Бурундук стоял на всех четырёх лапах, вытянувшись к стеклу, и свою сводку не договорил.

Из черноты над рекой выскочила Айла.

Она шла низко, я узнал её по одному движению, ещё не разглядев. Летяга с растянутыми во всю ширину перепонками, только серебра в ней почти не осталось.

Она истончилась до полупрозрачности, свет фонаря с соседнего участка проходил через неё насквозь, держалась она в воздухе рывками, теряя высоту и снова выправляясь.

Она была жива и дошла.

— Айла! — заорал Фырк в стекло, — сюда! Под купол, дура, сюда!

Она его не слышала. Или слышала и не подчинилась.

Внизу, на её пути, Змей поднял голову и снял из воздуха очередного, кого-то маленького и светлого, Айла увидела это сверху, с двадцати метров.

Она сложила перепонки и упала на него сама.

Полупрозрачная белка размером с мою ладонь, у которой после Врат не осталось силы и веса, шла в атаку на существо, занявшее весь мой участок. Чем это кончится, знали в комнате все.

Змей не отвлёкся от боя. Он даже не изменил темпа. Голова его пошла вбок и вверх, тем же движением, каким он снимал всех предыдущих, пасть раскрылась ей навстречу.

Фырк сорвался с подоконника.

— Стой! — только и успел крикнуть я.

Ему было не до меня.

Он вылетел во двор и пошёл через него по прямой, набирая скорость, к золотой черте и дальше, за неё. Пустой, выжатый до дна, и с той каплей, которая успела набежать за эти часы. Больше в нём ничего не было.

Он шёл наперерез пасти и молчал. За год, что я его знал, он сопроводил дерзостью или шуткой каждый свой поступок, а на этот ничего не сказал.

Я успел добежать до двери.

В последний момент Фырк успел оттолкнуть Айлу в сторону. Но сам оказался на её месте.

Пасть сомкнулась.

Двор залило белым, снег встал стеной от забора до забора, и сквозь этот свет с той стороны черты пришёл крик Айлы

Глава 14

Свет опадал медленно, оседая вместе со снегом.

Я стоял в двух шагах от золотой черты и дышал. Двор возвращался из белого в обычную ноябрьскую темноту. Проступил забор, за ним яблоня и скорая с погашенными мигалками.

Змей был на месте, все три витка, голова поднята и развёрнута к реке.

Айла висела над самым снегом метрах в семи за чертой, живая, и держалась в воздухе одними рывками. А между ней и куполом, на открытом месте, лежал бурый комок размером с мою ладонь.

Фырк не шевелился.

— Он жив, — сказала Шипа с крыльца, но голос у неё сорвался. — Двуногий, он жив, он свет выпустил и ушёл вбок, я видела, он успел на волос, он…

Дальше я не слушал.

Двадцать метров я проскочил бегом, и всё это время во мне сидела одна мысль, он смотрит на реку, у меня есть время. Золотую черту я пересёк, не сбавив шага. Снаружи оказалось холоднее, хотя разницы там быть не могло, воздух за чертой пах гарью, которой во дворе не было.

Фырк лежал на боку в наметённом сугробе, вытянув лапы, с открытыми глазами. И полностью материализованный. В последний момент он принял телесную оболочку, чтобы защититься от духовного змея. И это сработало.

Я подхватил его двумя руками. Бурундук был лёгким всегда, а теперь весил меньше собственной шкурки, и в нём не осталось ни капли того тепла, к которому я привык.

— Фырк, — сказал я.

Он смотрел на меня и не отвечал. Хвост, крылья, лапы, ничего не двигалось, кроме век.

Змей повернул голову.

Я успел развернуться и сделать шаг. По двору сверху и сбоку прошла тень, я почувствовал её затылком, спиной, коленями, всей кожей сразу, и с этой тенью на плечах вбежал под купол, прижимая Фырка к груди обеими руками.

Полупрозрачная Айла вошла следом. Она не долетела до крыльца, ткнулась в снег в трёх метрах от меня и осталась там сидеть, разложив перепонки.

Удара не последовало.

Я обернулся уже из-под купола и включил Сонар, потому что смотреть надо было именно сейчас, пока свежее.

По змею шла волна.

Она поднялась от головы и пошла вниз, к хвосту, вся его туша дёрнулась изнутри, кольца сдвинулись на снегу, и я успел разглядеть главное. Раньше такая волна проходила по нему и разглаживалась.

Эта прошла и оставила за собой рябь, и рябь не ушла. На стыке первого и второго витков, ниже головы, там, где я час назад нашёл истончение, стенка просела ещё. Свет выходил наружу между чешуйками шире, чем в прошлый раз, уже сплошной полосой.

Он злился. Добыча сорвалась, от злости его выгнуло изнутри, и от этого оболочка стала тоньше.

Я положил это в ту же папку, где у меня лежали факты о нём, и понёс Фырка в дом.

— Подушку, — сказал я с порога. — Маленькую, с кресла.

Лена уже несла подушку.

Мы положили бурундука у батареи, на самое тёплое место в гостиной. Айла зашла последней, доползла по кафелю и села рядом с ним, вплотную, свернув перепонки. Шипа легла с другой стороны. Они при этом ничего не делали, я понял, что делать нечего.

— Что с ним? — спросил Артём.

— Он выпустил всё, что успело набежать за ночь, одним рывком, чтобы уйти в сторону от пасти. Это его свет мы видели. Ударил Змея, но не причинил тому особого вреда. И пришлось в ответ на его атаку материализоваться. Удар змея прошел сквозь него.

— По-человечески, — переспросил Артем.

— По-человечески, он на нуле, — сказал я. — Как пациент после клинической смерти, у которого сердце завели, а сил ни на что нет.

Артём кивнул и вернулся к Нике.

Над домом продолжали бить. Небо в окне вспыхивало и гасло, по стеклу проходил отсвет, в комнате от этого попеременно светлело.

Через минут двадцать я отошел от окна.

Смотреть на это дольше было нельзя. За двадцать минут в небе над моим домом погибли одиннадцать духов, я вёл счёт, потому что голова требовала занятия. Змей брал их без спешки, и рос.

С подушки у батареи сводок больше не было. Единственный, кто мог сказать мне, что происходит наверху, лежал и моргал.

— Слушайте все, — сказал я. В гостиной было шестеро людей и четверо духов, и все повернулись. — Я иду к нему. Выхожу за черту и дерусь. Драться Искрой я не умею, но во мне кровь Лукумонов, она уже дважды делала то, чего я не понимал и не планировал. Может, сделает и в третий раз. По крайней мере, он переключится на меня и перестанет жрать их пачками.

— Нет, — сказала Ника.