Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

— Скажите вслух, — попросил я. — Мне надо услышать это не от себя.

— Накачать, — сказал Альдо.

— Дать ему больше, чем он способен вместить, — сказала Хорста. — Влить в него столько, чтобы стенка не выдержала изнутри. И он не остановится сам, потому что не умеет. Только поток должен быть непрерывен.

Я смотрел в окно.

В небе над моим домом шла очередная волна, шестая или седьмая за ночь. Огни гасли по одному, по два, и каждый уходил внутрь того, кто от этого делался уязвимее.

Чтобы влить в него столько, требовалось нечто, через что оно пройдёт.

Хорста повернула ко мне голову и помолчала. Мы с Альдо тоже молчали.

Потом с подушки у батареи раздался голос.

— Двуногий, — сказал Фырк.

Голос был тонкий, без всякого нахальства, слова он выговаривал по одному, с паузами, набирая на каждое отдельный вдох.

Я подошёл и сел на пол рядом с подушкой.

— Слушаю, — сказал я.

— Я был внутри тебя, — сказал Фырк. — Не в брюхе, дурак, там я был двести раз. Внутри тебя. В ту ночь, когда возвращали Искру. Я тебя тогда весь прошёл, от макушки, и я видел то, чего ни у кого больше нет.

— Говори, — сказал я.

— У тебя внутри свет. Шар. Он ровный, круглый и стоит на одном месте, когда через него что-то идёт, оно на выходе становится другим, чем было на входе. Я тогда решил, что мне померещилось от натуги, — он помолчал, набирая воздух. — Не померещилось. Это конвертер, двуногий. У тебя внутри стоит конвертер. Через тебя можно пройти.

Хорста подняла голову.

— Как у Анны, — сказала она.

— У Анны, — согласился Фырк. — Только Анна была бочкой с трубой, а этот ходячий.

Я сидел на полу собственной гостиной и думал про мать.

Она вывела через себя Искру и разослала её по госпиталям. Это спасло людей, которых я никогда не увижу, и убило её саму в операционной. Мне тогда объяснили, что она конвертер, таких единицы за поколение и что кровь у нас одна.

— Стоп, — сказал я. — Дальше не идём, пока я не закрою одну дыру, иначе весь план разваливается на первом же вопросе. Зачем вообще что-то перерабатывать? Он и так ест духов, всю ночь, у меня на глазах. Ему наша переработка не нужна.

— Нужна, — сказал Альдо.

— Обоснуй.

— Он их ест и переваривает, — сказала Хорста. — Дух для него еда, привычная за сорок веков. Ты хочешь его переполнить, лекарь, а он всю ночь ест и не переполняется, он растёт. Значит, духами его не накормить до разрыва, их просто не хватит, у нас столько нет.

И вот тут у меня в голове встала на место вторая его фраза.

Она пришла сама, целиком, вместе с интонацией.

— Он мне сказал ещё одну вещь, — проговорил я. — Про мою мать. Он объяснял, зачем ему был нужен конвертер, и сказал прямо, человеческую форму Искры он усвоить не может. Люди носят её иначе, чем вы. Он мог брать её у людей, но не мог с ней жить, поэтому ему и понадобилась Анна, чтобы кто-то переводил человеческое в его форму. Он двадцать лет держал её ради этого.

Альдо встал на все четыре лапы.

— Переверни, — сказал он.

— Уже, — сказал я.

Я поднялся с пола, потому что сидя такое не говорят.

— Труба работает в обе стороны, — сказал я. — Мать переводила из человеческого в вашу форму, для него. Я переведу из вашей в человеческую, против него. Духи льют силу в меня, шар внутри меня перерабатывает её в ту форму, которую он не усваивает, и он глотает балласт вместо еды. Он будет пить и не будет наедаться. Объём растёт, ничего не уходит, стенка тянется. Это уже не переполнение скоростью, это отравление формой.

Хорста издала звук, которого я от неё ни разу не слышал.

— И он не разберёт, — сказала она. — Он не поймёт, что это негодное, пока не станет поздно. Он никогда ничего не выплёвывал.

— Он и не сможет разобрать, — сказал Альдо. — Он же никогда этого не пробовал. Он всю жизнь ел только то, что ему годится.

— Дальше самое важное, — сказал я. — Пока по трубе идёт поток, он к ней прицеплен. Он тянет, тяга держит его на моём конце, а обратного клапана у него нет, как вы сами сказали. Значит, оторваться он не сможет, даже когда поймёт. Он будет висеть на трубе и пить, пока труба открыта.

— Или пока не кончится тот, кто ею работает, — сказала Хорста.

В гостиной стало тихо во второй раз за эту ночь.

Шесть человек и четыре духа, и никто из них не смотрел на меня, кроме Ники. Артём замер у стойки с флаконом в руке. Тарасов держал провод от датчика. Лена сидела на корточках у кислородного концентратора, куда полезла проверять фильтр, и так и осталась сидеть.

Другого конвертера в мире не было. Единственный, который был, умер в операционной Центральной клиники, отдав всё до капли.

— Значит, я, — сказал я.

Спорить никто не стал.

В такие минуты кто-нибудь обязательно вскакивает, кричит, требует найти другой способ и предлагает себя. В моей гостиной этого не произошло. Все в этой комнате были взрослые люди и очень старые духи, все умели считать, и посчитали все одинаково.

Тишину нарушил Артём. Он повесил флакон на вешалку и повернулся ко мне.

— Тогда обсуждаем как случай, — сказал он. — Ты пациент. Я анестезиолог. Садись, Илья Григорьевич, я задам тебе вопросы.

Консилиум над собой я вёл сам.

— Показания, — сказал Артём.

— Абсолютные. Без вмешательства он доедает духов губернии за эту ночь, принимается за Империю, а нас берёт измором за трое суток. Отказ от вмешательства означает гибель всех присутствующих и неизвестного количества отсутствующих.

— Принято, — сказал Артём. — Риски. По полной, как родственникам.

— По полной, — сказал я. — Проводником такого объёма не был никто и никогда. Моя мать вывела через себя доли Искры, это её убило в течение часа, притом что она была конвертером от рождения, работала в покое, лёжа, под наблюдением бригады, и объём был известен заранее. У меня объём ничем не ограничен, кроме количества духов, которые придут. Дальше механика. Тяга Змея рвёт меня с одной стороны, поток духов давит с другой, а я посередине. Что бывает с человеком в такой позиции, никто в этой комнате не знает, включая тех, кому четыре тысячи лет.

— Предположения лекаря? — спросил Артем.

— Ожидаю следующее, — ответил я, — Первое, катастрофическая симпатическая буря. Давление скачет вверх, следом провал. Тахикардия, аритмия любого вида, вплоть до фибрилляции. Второе, сосуды. Их будет рвать изнутри, начиная с самых мелких, глаза, нос, кожа. Третье, сердце. Оно у меня остановится, Артём, вопрос только на какой минуте. Четвёртое, и это моё личное, я не знаю, останется ли внутри что-нибудь от меня самого. Через шар пойдёт чужая сила, и мне нечем оценить, что она сделает с тем, кто держит трубу.

— Обезболивание, — сказал Артём.

— Твоё слово, — сказал я.

— Тогда моё слово, — сказал он. — Обезболить я тебя не смогу. Ни один препарат, который у меня есть, не работает по этой боли, потому что она не по нервным окончаниям, а по тому, чему я даже названия не знаю. Дать наркоз я не могу, ты должен быть в сознании и держать поток. Значит, ты пройдёшь это на живую, от первой минуты до последней.

— Принято, — сказал я.

— И второе, — сказал Артём. — Прервать я это тоже не смогу. Если ты начнёшь умирать, у меня нет выключателя и зажима. Я не смогу остановить процесс, пока он идёт. Я смогу только реанимировать тебя после, если будет после. Я обязан это сказать, потому что ты в такой ситуации имеешь право знать, чего от меня не будет.

— Лена, — я посмотрел на нее.

Ордынская поднялась от концентратора. Она была серая, с синими губами, держалась за стойку одной рукой, но встала.

— Я буду держать твои сосуды, — сказала она. — Пока смогу. Это, наверное, единственное, что вообще можно с тобой делать в этот момент. Илья, я честно скажу цифру, чтобы ты не рассчитывал на большее, у меня осталось два русла, максимум три, и после сегодняшней ночи каждое короче обычного. Я не удержу тебя долго.

— Сколько? — спросил я.