Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

— Минут пятнадцать. Может, двадцать, — ответила Лена.

— Больше двадцати минут мне и не понадобится, — сказал я. — Хорста, ваша часть рисков?

Черепаха подняла голову.

— Ты умрёшь, лекарь, — сказала она. — Я обязана сказать это прямо, без ваших вежливых слов. Через смертного никогда не проходило столько силы, и я не знаю ни одного случая, чтобы носитель уцелел даже перед меньшим. Мы дадим тебе всё, что у нас есть, но ни один из нас не умеет чинить человека изнутри, для этого нужен ты сам, а ты в этот момент будешь занят.

— Принято, — сказал я.

Я обвёл глазами свою гостиную.

Шестеро людей. Четверо духов. Монитор на стене, вешалка без крючков, стойка с флаконами, кислородный концентратор на полу.

— Тогда моё решение, — сказал я. — Показания абсолютные, альтернативы нет, риски приняты. Готовьте укладки.

Дальше я говорил как на планёрке, потому что всё остальное я бы не выговорил.

— Артём, Ника на тебе целиком, по часам. Диурез каждый час, среднее давление каждые пятнадцать минут, доза крови остаётся неприкосновенной до кровотечения, транексам и окситоцин по схеме. Если она даст кровопотерю, оперируешь на кухне, стол готов, инструмент разложен. Не жди и не рассчитывай на меня.

— Принято, — сказал Артем.

— Семён, — сказал я, — С этой минуты ты исполняешь обязанности заведующего хирургией диагностического центра и держишь связь с Шаповаловым. Игорь Степанович знает, что делать, помоги ему людьми и руками.

— Принято, — сказал Величко и отвернулся к окну.

— Глеб, — Тарасов выпрямился. — Ты ведёшь запись. Всё, что будет происходить со мной, по минутам, время, пульс, давление, сатурация, зрачки, судороги, кровотечения, сознание, всё подряд. Диктофон в телефоне, если руки будут заняты, но лучше бумагой.

— Илья, я…

— Глеб, это не сентиментальность и не последняя воля, — сказал я. — Такого случая не существует. Если я выживу, мне понадобятся эти записи, чтобы понять, что со мной было. Если не выживу, они понадобятся тем, кто пойдёт следующим. Пиши, пригодится.

— Понял, — сказал Тарасов.

— Захар Петрович, — продолжил я. — Вы остаётесь при Веронике, когда все выйдут во двор. В доме будет один человек с приборами и одной дозой крови, и этот человек, моя жена. Я не оставлю её одну.

Коровин посмотрел на меня из угла, где он всё ещё сидел со своим ящиком.

— Догадался, — сказал он. — Уже полчаса как. Иди спокойно, лекарь, я от неё не отойду.

Оставалось последнее.

Я подошёл к Нике и сел на стул у изголовья.

Она вся слышала. Каждое слово, от «значит, я» до «пригодится», всю мою раскладку рисков, Ленину цифру и весь приговор Хорсты, говорить она не могла, но глаза у неё были совершенно ясные.

Рука её поднялась с одеяла и вцепилась мне в запястье, всей ладонью, изо всех сил, какие у неё оставались, и я почувствовал, как ногти уходят в кожу.

Я сказал ей три фразы.

Их никому не было слышно, кроме неё. Потом я снял её пальцы со своего запястья, перевернул её ладонь и положил ей на живот, туда, где под кожей лежал наш сын с зашитым перикардом, ровным ритмом сердца и накрыл её руку своей.

Мы посидели так, наверное, полминуты.

Она отпустила первой.

Дыру в плане нашёл Альдо, и вовремя.

— Стой, — сказал он, когда я уже поднялся за курткой. — План хорош, я его проверил со всех сторон, и в нём осталось одно место, которое мне не нравится.

— Говори, — сказал я.

Глава 15

— Ты собираешься открыть трубу и позвать всех. Хорошо. А теперь скажи мне, лекарь, как ты узнаешь, что идет переработка? Что твой шар действительно переводит нашу силу в человеческую, а не пропускает её насквозь, как есть? Ты будешь стоять внутри процесса, с тягой в груди и в этот момент будешь худшим наблюдателем из всех возможных.

Он был прав, и я разозлился на себя за то, что не подумал об этом первым.

— Сонаром, — сказал я. — Я буду смотреть на стенку.

— Вот именно, — сказал Альдо. — На стенку. И увидишь ты там движение только в одном случае, если в него вошёл кто-то достаточно крупный, чтобы это стало заметно снаружи. Мелочь ты не разглядишь, лекарь. Если мы пустим цепь с малых, ты будешь стоять и гадать, работает твоя труба или ты просто ускорил ему обед. И ты поймёшь свою ошибку в ту минуту, когда исправлять её будет уже нечем.

— Значит, первым идёт старший, — сказал я. — Один. Проверочная доза, по нему я и смотрю. Если стенка поползла, переработка идёт, зовём всех. Если нет, то обрываю трубу и ищем другой способ.

— Другого способа нет, — сказала Хорста.

— Тогда тем более, — ответил я.

Она поднялась на все четыре лапы, и я понял, что сейчас будет.

— Я иду первой, — сказала Хорста.

— Нет, — сказал я.

— Лекарь, — сказала она очень спокойно, — Не трать наше время. Считай вслух, как ты считаешь всё остальное. Крупных здесь трое. Лев держит передний край, без него цепь рассыплется в первую минуту, и он единственный, кто умеет собрать чужой строй. Куница считает, и считать придётся до самого конца, потому что мы не знаем, что пойдёт не так. Остаюсь я. Я старше их обоих, я слабее, и я нужнее всех была в той жизни, где надо было хранить, а хранить больше нечего.

— Ты предлагала рассеяться и пережить, — сказал я.

— Предлагала, — сказала Хорста. — Меня не послушали, и теперь я вижу, что была неправа. Проверять план надо тем, чью пропажу народ переживёт. Кунице отстраивать пантеон заново, лекарь, после этой ночи нас останется мало и нас некому будет собирать. А черепаха своё отсидела.

Альдо отвернулся.

Возразить ей было нечего, я не стал унижать её возражениями, которых сам бы не принял.

— Принято, — сказал я. — Хорста, вы заходите первой. Сверху, из его слепой зоны, у него она есть, я видел, как он крутит головой. Входите в поток и идите через меня. Не останавливайтесь и не тормозите на входе, я не знаю, что делает труба с тем, кто в ней задержался.

— Не задержусь, — сказала она

— Дальше цепь, — сказал я. — Ррык.

Лев вошёл в дом, пригнув голову в дверях. От него шёл жар, шкура была в тёмных полосах, и на левую переднюю он уже совсем не наступал.

— Слушаю, лекарь, — сказал Лев.

— Ты берёшь передний край. Уговор такой, по моей команде голосом, все, цепью, без пауз, входите через меня и уходите в него. Никаких пропусков, очередей, никто не встаёт в сторонке и не смотрит. Кто медлит, тот ломает трубу. Ты держишь строй и заводишь их одного за другим.

— Понял, — сказал Ррык. — Слово «команда» какое?

— Услышишь, — сказал я. — Я скажу его вслух и громко.

— Хорошо. — Лев помолчал. — Я хотел бы пойти вместо неё.

— Ты нужен снаружи, — сказала Хорста. — Иди, лев, у тебя строй разваливается.

Оставалось последнее, я предложил это Люмьеру, который всё это время слушал через Ррыка.

— Он смотрит, — сказал орёл. — Он лежит и смотрит, и он не дурак. Как только вы соберёте всех над двором в один строй, он поймёт, что готовится, и уйдёт с места. Он ляжет иначе, закроет пасть, или отойдёт от черты. Вашу трубу он тогда просто не возьмёт.

— Верно, — сказал я. — Значит, показываем ему то, во что он поверит.

— Что именно? — спросил орел.

— То, что он уже слышал от нас сам, — сказал я. — В начале осады Хорста при нём предложила рассеяться и переждать. Он это слышал, он телепат и он слушал нас всю ночь. Вот эту версию мы ему и покажем. Духи проигрывают, они ломаются и уходят, черепаха оказалась права, лев остался ни с чем.

Хорста издала короткий звук, который у неё, наверное, означал смех.

— Ты хочешь, чтобы он поверил в мою трусость? — спросила она.

— Я хочу, чтобы он поверил в вашу правоту, — сказал я. — Он четыре тысячи лет сводил нас всех к арифметике. Пусть посчитает и это, а мы посмотрим, что он получит.

Небо начало пустеть в двадцать минут седьмого.

Уходили они не сразу, это была самая тонкая часть работы. Ррык увёл первую волну в сторону Владимира, но увёл так, будто её сломали, строй распался в воздухе, кто-то шёл боком, кто-то отставал, двое повернули обратно и снова ушли. За ними пошли вторые. Потом следующие, стайкой, все разом, как уходят те, кто больше не хочет знать, чем это кончится.