Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Каждый входил в меня и выходил в него.

Первым, конечно, пошёл Ррык.

Лев вошёл в поток с разбегу, и через меня прошли восемьсот лет ярости, войны, обходов, чужой боли, которую он собирал по своей больнице ночь за ночью. Я закричал. Мне сказали потом, что я кричал первые полторы минуты почти непрерывно.

За ним Люмьер. Свет, ровный и очень старый, без единой злой ноты.

За ними пошли безымянные, которых я не знал.

— Пульс сто девяносто, — говорил Артём где-то сзади. — Экстрасистолы, залпами. Записывай, шесть двадцать одна, тахикардия сто девяносто.

— Пишу, — говорил Тарасов.

— Держу, — говорила Лена.

Ордынская стояла на коленях в снегу с той стороны черты, вытянув руки вперёд, я чувствовал её на себе всё это время. Она держала мои сосуды. Тяга рвала их изнутри, начиная с самых мелких, я чувствовал это по лицу и по глазам. Лена шла за ней и сводила разорванное, получалось у неё через раз, но она всё равно не бросала.

— Из носа пошло, — сказал Тарасов. — И из глаза. Левый.

— Вижу, — сказал Артём. — Не трогай его. Кровь идёт, значит, давление есть. Илья, ты слышишь? Мне нужно, чтобы ты один раз кивнул.

Я кивнул.

Над самой моей головой с воем прошёл хвост.

— Пригнуться! — заорал Семён.

Хвост ударил в снег в шести метрах от черты, поднял стену снега и ушёл обратно. Змей бился всё сильнее, и чем больше в него входило, тем хуже он себя контролировал.

— Кобрук на линии, — говорил Семён в телефон. — Игорь Степанович тоже. Ждут.

— Передавай цифры, — говорил Артём. — Пусть слушают. Пульс сто девяносто пять, кровь из носа и левого глаза, сознание сохранено, отвечает кивком.

Три вещи я держал в голове всё это время. Больше не помещалось.

Первое, труба открыта.

Второе, не отпускать.

Третье, смотреть на стенку.

Стенку я смотрел всякий раз, когда мог. Давалось это тяжелее от раза к разу, но каждый раз там было лучше.

Он раздувался. Кольца ушли за забор, дорогу, накрыли соседский участок, и я думаю, что к концу он занимал половину улицы. Внутри у него больше не было ровного света, там ходили пятна, бугры, тёмные провалы, а между ними всё сильнее светилось белым то, что он не мог переварить. Балласт копился. Он всё ещё пил.

— Пульс двести десять, — сказал Артём.— Сорвался. Илья, я тебя теряю. Кивни ещё раз.

Я кивнул.

— Ещё девяносто секунд, — сказал он кому-то за спиной. — Больше я ему не дам.

«Отпусти», — сказал Змей.

Он сказал это прямо в середину моей головы, я слышал его отчетливо, сквозь всё остальное.

«Отпусти, Лукумон. Я уйду. Я оставлю твой дом, твою женщину, сына, я уйду с этой земли навсегда, я дам тебе любое слово, какое ты попросишь. Отпусти».

Я ему не ответил.

Ответить я не мог физически, а если бы мог, то не стал бы. Он просил меня перестать делать то, чего я не делал. Трубу держал не я. Тянул её он сам, все четыре тысячи лет своей жизни, а я был всего лишь тем местом, через которое ему теперь наливали.

«Я не могу разжать», — сказал Змей. «Я не умею».

Река над двором шла и шла.

Я поднял Сонар в последний раз, это уже далось совсем плохо, потому что зрение к тому моменту у меня почти село. Всё вокруг было белым, снег, свет фар, поток, небо. На месте стыка витков стояло пятно, которое я разглядел бы и без всякого дара.

Стенка светилась целиком. Она натянулась до предела, чешуйки на ней разошлись, и по ней шла ровная, частая пульсация, совпадающая с каждой новой волной, входящей в него.

Так выглядит орган за секунду до разрыва.

Я сказал это себе одной короткой фразой, и опустил голову в снег.

Стенка лопнула изнутри.

Никакого звука не было. Я его ждал, я почему-то был уверен, что он будет, и не дождался. Напряжение, которое я чувствовал через трубу все эти минуты, перестало нарастать, на мгновение замерло и пошло наружу.

А потом стало светло.

Свет вышел из него весь и сразу, одной волной от стыка витков. Волна поднялась выше домов, деревьев, выше всего, что было в Муроме, и пошла по земле, по небу до самого горизонта, в обе стороны реки. Двор во второй раз за сутки залило белым, снег встал стеной от забора до забора. Потом стена исчезла, двор вместе с ней, осталось одно сплошное сияние, в котором я сидел на коленях.

Четыре тысячи лет чужой жизни выходили наружу.

Я успел подумать, что это красиво, это была последняя связная мысль, которую я запомнил целиком.

Потом из света начали выходить они.

Первым, прямо надо мной, вышел Ворон.

Я узнал его сразу, хотя видел последний раз мёртвым, на аппарели, где он держал перьевую стену. Он вышел из волны, развернулся над моим двором и раскрыл крылья.

Оба.

Второе крыло, которое он сломал, стояло на месте, целое, ровное, размахом с половину моего дома.

За ним пошли остальные.

Сорок духов, погибших у куполанесколько часов назад, вышли из света один за другим, целые. Ёж с монастырских огородов. Сорока. Ласточка, которая ночью распылилась над двором центра. Трое соколов, которых сегодня не досчитались. Медведь, прорвавший кольцо у ворот и упавший. Ленты, шедшие роем.

Потом их стало столько, что я перестал понимать, что вижу.

Они выходили из волны и не кончались. Тысячи. Десятки тысяч. Огромные и маленькие, звери, птицы, сгустки света без формы, в шерсти и в перьях, схожие с человеком и ни на что не похожие. Они поднимались над Муромом, рекой, полями за ней, заполняя собой всё небо от края до края, и небо их не вмещало.

Съеденные этой ночью, в прошлом году, при фараонах, при людях, чьи имена никто уже не произносил вслух. Все, кого он брал по капле, по два процента, четыре тысячи лет, аккуратно, чтобы никто не заметил.

Насовсем он их не убивал. Он складывал их в себя, и теперь его прорвало.

Последней из света вышла Хорста.

Она тяжело поднялась над моим участком, всем панцирем, огляделась, увидела то, что было в небе, и остановилась. Я смотрел на неё и совершенно не мог поднять руку.

Змея не стало.

Он не взорвался. Он просто кончился, потому что своего у него ничего не было. Всё, что в нём было, вышло наружу и разошлось по хозяевам, и на месте изумрудных колец, накрывавших половину улицы, остался обычный ноябрьский снег, наваленный буграми, и всё.

Тяга исчезла.

Труба схлопнулась, и вместе с ней из меня ушло то, что удерживало меня на коленях. Я успел заметить, что снег больше не скрипит, что фары горят ровно и что где-то за спиной кричит Артём.

Потом снег оказался у самого лица, и я перестал что-либо чувствовать.

Он упал лицом вперёд, с внешней стороны, у самой золотой черты.

Артём пересёк границу первым и оказался рядом. Он перевернул Илью на спину одним движением, за плечо и бедро, не думая о шее, потому что времени думать не было.

Лицо было в крови от левого глаза и носа. Снег под головой сразу стал розовым.

— Дыхания нет, — сказал Артём.

Он положил пальцы на сонную артерию, отсчитал вслух до пяти и снял руку.

— Пульса нет. Остановка. Тарасов, сюда!

Укладку через черту уже волок Тарасов. Дефибриллятор он поставил в снег справа от головы, монитор слева.

— Электроды, — сказал Артём и рванул куртку на груди Ильи.

Молния не поддалась, он дёрнул второй раз, взял ножницы из укладки и разрезал куртку и рубашку от горла до пупка, разведя полы в стороны.

Тарасов налепил электроды.

На экране встала ровная линия, монитор запищал не переставая.

— Асистолия, — сказал Тарасов.

— Компрессии, — сказал Артём.

Он встал сбоку на колени, поставил ладонь на грудину, вторую сверху, и начал качать, считая вслух:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Семён упал на колени с другой стороны, приложил маску, сжал мешок и посмотрел на Артёма.

— Дыши через тридцать, — сказал Артём, не сбиваясь со счёта. — Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…