Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Вопросов не было.

— Дальше, — сказал магистр. — Реанимобили в моей колонне два, оба с полным оснащением. Дорога до Муромского Центра расчищена. Три километра, зелёная улица. Артём Викторович, командуйте, как вам удобно.

— Двоих, раздельно, — сказал Артём. — В первой машине женщина, двадцать пять недель беременности, четвёртые сутки тяжёлого течения, состояние после внутриутробной операции на плоде и после кровопотери. С ней иду я, и с ней идёт целитель Тарасов. Во второй машине мужчина, состояние после клинической смерти, реанимация четыре минуты, на трубке, в коме. С ним Величко и Коровин. И ещё одна женщина, лекарь, без сознания от истощения, кладите её к нему же, там есть место.

— Принято, — сказал Серебряный.

Серебряный подошёл к крыльцу, где на щите, укрытый двумя одеялами, лежал человек с трубкой во рту.

— Я привёз шестьдесят вооружённых людей, четверых боевых менталистов и разрешение Государя применять всё это по своему усмотрению, — сказал магистр. — Я опоздал, — он помолчал. — Хороший вы лекарь, Илья Григорьевич.

Он повернулся и пошёл к машинам.

Колонна, взвыв сиренами, на полном ходу вышла со двора в семь сорок пять. Впервые за двое суток дорога на Центр была открыта.

Их встречали у ворот приёмного покоя.

Шаповалов стоял на аппарели в одном хирургическом костюме, хотя было достаточно морозно. Артём увидел его через лобовое стекло ещё с поворота. Рядом с ним стояла Кобрук, за ними две бригады с каталками, дальше в дверях, весь свободный персонал, который был в здании.

Двери первой машины открылись.

— Вероника, — начал Артём, Шаповалов уже шёл рядом с каталкой. — Последние сутки провела дома под куполом, на переносном мониторинге и концентраторе. Диурез был двенадцать в час на минимуме…

— Был, — повторил Шаповалов.

— Был, — сказал Артём. — За последние три часа сорок, пятьдесят пять, семьдесят. Пошли почки, Игорь Степанович. Сами.

Кобрук остановилась.

— С какого момента считаете разворот? — спросила она.

— Со вчерашней операции, — ответил Артем. — Мы убрали у ребёнка то, что тянуло из неё, ещё вчера в семь вечера, и с этого часа процесс встал. Только ночью нам было не до графиков, а к утру это стало видно в цифрах. Белок в моче ноль двадцать восемь против ноль сорока. Отёки уходят. Она мочится сама.

— То есть механика подтвердилась, — сказала Кобрук.

— Подтвердилась полностью, — сказал Артём. — Он был прав по всем трём путям, и он выбрал ту, которая работает.

Нику увезли в реанимационный бокс. Векшина уже ждала там с аппаратом, через несколько минут она вывела на экран сто сорок четыре ровных удара маленького сердца.

Зиновьева стояла над кроватью и говорила вслух то, что за эти сутки никто из них не произносил, анемия сто восемь против ста двух, гемолиза и отёков нет, сознание ясное.

Ника всё это время держала глаза открытыми и смотрела в потолок.

Илью подняли в соседний бокс, дверь в дверь.

Здесь всё было хуже, все это понимали. Его перевели с мешка на аппарат, поставили нормальные линии, взяли кровь, сделали кардиограмму и согрели. К девяти часам подтянулись первые анализы, Шаповалов читал их вслух в коридоре, а Кобрук слушала, прислонившись к стене.

— Мышечные ферменты подняты, как после суток на рабочем месте у станка, — говорил он. — Печёночные подняты умеренно. Почки держат. Свёртывание в границах. Кардиограмма ишемических изменений не даёт. Мозг мы не увидим, пока не сделаем томографию, но зрачки реагируют, ствол работает, дыхательная попытка на аппарате есть, он пытается дышать над машиной.

— Диагноз, — сказала Кобрук.

— А вот с диагнозом плохо, — сказал Шаповалов. — Того, что с ним было, нет ни в одном справочнике. Пишите пока истощение нервной системы крайней степени, кома неясной глубины, состояние после клинической смерти. Всё остальное додумаем, когда он откроет глаза и сам нам расскажет.

— Если откроет, — сказала Кобрук. — Я обязана говорить это вслух, Игорь Степанович. Я тут главврач.

В боксе, на подоконнике сидел бурундук.

Семён вошёл следом и сразу же встал у двери, чтобы не мешать. Фырк спрыгнул на кровать, прошёл по одеялу и сел Илье на грудь, у самого края повязки, которой прикрыли ссадину от электродов.

Он опустил морду, потом поднял.

— Свет на месте, — сказал Фырк. — Шар цел, стоит, где стоял, ни трещины. Искра при нём, Сонар тоже, ничего у него не выгорело, всё тусклое. Ему надо просто накопить.

Шаповалов выслушал, кивнул и сел на стул у кровати.

— Тогда наша часть простая, — сказал он. — Держать давление, воду, сахар, кормить через зонд, крутить с боку на бок, беречь лёгкие и ждать. Всё, что мы умели, мы уже сделали. Остальное он сделает сам, если у него хватит на это сил.

— А если не хватит? — спросила Кобрук.

Шаповалов посмотрел на Илью, который лежал перед ним на кровати с трубкой во рту.

— Ему хватало всегда, — сказал он.

После этого пошли одинаковые дни, Ника научилась различать их по мелочам.

Ее перевели из бокса на четвёртый день, в обычную палату двумя этажами выше, с окном на небольшой лес.

Ходить ей разрешили с пятого дня, сначала по коридору, через день по лестнице. Швы тянули, спина не держала дольше десяти минут, всё это было неважно, потому что у кровати Ильи стояло кресло, сидеть в нём было некому.

Она приходила к девяти и уходила в одиннадцать вечера.

Первое время её пытались выгонять. Кобрук сказала ей про режим, Векшина про давление и про то, что двадцать шесть недель это не шутки, Зиновьева принесла график и показала цифры. Ника выслушала всех троих, поблагодарила и на следующее утро пришла в девять.

На третий раз Шаповалов молча принёс в бокс второе кресло, с подлокотниками и высокой спинкой, и вопрос закрылся.

Грач пришёл на третьи сутки.

Он вошёл в бокс без стука, с папкой распечаток под мышкой, встал у стены и заговорил, глядя в монитор над кроватью.

— Я прочитал протокол Тарасова, — сказал он. — Сорок одну страницу, от первой минуты во дворе до перевода сюда. Плюс все анализы, плюс кардиограммы, плюс запись реанимации. Ника, тебе это интересно или позвать Шаповалова?

— Мне интересно, — сказала Ника.

— Хорошо, ты фельдшер, будет быстрее. — Грач открыл папку. — Здесь диагноз поставили неполно. Не ошиблись, именно недописали, это разные вещи. Написано «кома неясной глубины», и дальше все ведут его как человека с повреждением мозга. Повреждения мозга у него нет. Кислород к голове поступал всё время, компрессии Воронов делал качественные, оксиметрия при переводе была семьдесят четыре с обеих сторон, зрачки работают с первой минуты, ствол цел, дыхательная попытка появилась на вторые сутки. Мозг у него в порядке.

— Тогда почему он не приходит в себя?

— Потому что ему нечем, — сказал Грач. — Через него прошёл объём, для которого у нас нет ни единицы измерения. Организм ушёл в режим, в котором тратит на себя минимум. Всё, что не нужно для выживания, он отключил, и сознание в этот список попало первым. Он не может выйти. Он не видит причин выходить.

Ника сидела в кресле, положив руки на подлокотники, и слушала.

— Дальше моя часть, — сказал Грач. — Я построил модель по трём похожим случаям из литературы Гильдии за сто пятьдесят лет. Похожих условно, ни один из них не близок, поэтому цифры грубые. Если его просто поддерживать и ждать, вероятность выхода в течение двух недель — двадцать три процента. Если дать вход, сорок один.

— Что значит «дать вход»?

— Информацию, которую он умеет узнавать без усилий, — сказал Грач. — Организм сейчас считает каждую затрату. Незнакомый звук нужно обработать, это расход. Знакомая последовательность обрабатывается почти даром, узнавание дешевле разбора. Значит, ему нужен один и тот же голос, один и тот же текст и одно и то же время суток. Каждый день. Ровно, без эмоций, без пауз на то, чтобы вы поплакали. Я понимаю, что прошу неприятного, но так работает.