Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

— Голос мой?

— Твой, — сказал Грач. — Других вариантов нет, ты прожила с ним больше года и он слышит тебя чаще всех. Текст бери тот, который он слышал от тебя много раз. Не новый роман. Не письма. Не молитвы. Что-нибудь, что вы читали друг другу вслух и над чем оба смеялись.

— Есть такое, — сказала Ника.

— Тогда с завтрашнего дня. — Грач выложил на тумбочку лист. — Здесь расписание. Свет в боксе днём полный, ночью гасить, разница между днём и ночью должна быть, у него сейчас сбиты все внутренние часы. Чтение с девятнадцати до двадцати, каждый вечер, час, не больше. Держать его за руку во время чтения, кожа даёт свой вход, отдельный от слуха. С шестого дня поднимать изголовье, дальше по переносимости сажать. Все препараты, которые глушат, снять, я согласовал с Вороновым, он согласен.

Он закрыл папку.

— Ещё вопросы?

— Один, — сказала Ника. — Ты за эти трое суток спал?

— Некорректный вопрос, — сказал Грач и вышел, не попрощавшись.

Читала она вслух.

На тумбочке, дома в их спальне лежал старый справочник по военно-полевой хирургии, издания времён его прабабки, который Илья притащил из букинистического и с тех пор время от времени по вечерам, зачитывал ей оттуда куски, изображая голос автора. Ника попросила Коровина съездить и привезти, он привёз, вместе с двумя её халатами.

Она читала по главе в день, с любого места.

— «При извлечении инородных тел из мягких тканей надлежит помнить, что торопливость хирурга есть первая причина повторной операции», — прочитала она вслух в первый вечер и посмотрела на кровать. — Слышал? Надлежит помнить. Это лично тебе.

Аппарат отвечал ей своим ритмом.

С седьмого дня Илья задышал сам, трубку убрали. В палате стало тише, читать ей сделалось легче, потому что теперь она слышала собственный голос.

Он лежал перед ней худой, серый, с отросшей щетиной, которую Тарасов брил ему через день, с синяком под левым глазом, растёкшимся до скулы, и с руками поверх одеяла. Руки ей не нравились больше всего. Она знала их лучше, чем своё лицо в зеркале, они были чужие, тонкие и совершенно неподвижные.

Духи начали ей показываться со второго дня.

Первым это сделал Фырк.

— Здравствуй, — сказала она.

Фырк не ответил. Он спустился с подоконника, прошёл по одеялу, сел у неё под рукой и дал себя погладить, по словам мужа, такое он никому не позволял.

Дальше стали приходить остальные.

Айла показалась ей вечером того же дня, серебристая летяга, растянувшая перепонки под потолком палаты, ещё бледная и просвечивающая. Шипа пришла с Семёном, хромая на переднюю лапу, легла у батареи, посмотрела на Нику долгим взглядом, от которого той захотелось встать и извиниться неизвестно за что. Ворон приезжал с Серебряным дважды, оба раза стоял в углу, с двумя целыми крыльями, от него в палате делалось холодновато и торжественно.

Ррык приходил по ночам.

Он спускался из Москвы после десяти вечера, когда в отделении гасили верхний свет, укладывался поперёк палаты во всю длину и лежал так до утра. Ника застала его один раз, задержавшись до полуночи. Лев занимал собой всю комнату, его грива лежала на полу, как ковёр, а голова размером с кресло помещалась рядом с кроватью, он смотрел на спящего человека с выражением, для которого у неё не нашлось слов.

Пустой палата ни разу не была.

Она это понимала и без того, что видела. Даже когда все уходили и никого не оставалось, в комнате стояло ощущение, знакомое ей по дежурствам в реанимации, чувство, что за пациентом смотрят.

Днём шла обычная жизнь.

Артём заходил на обход дважды, утром и вечером, и каждый раз рассказывал ей цифры мужа, не сокращая и не сглаживая, потому что она была фельдшером и потому что просила.

Семён приносил сплетни из ординаторской: что Гольдман звонит из Москвы через день, что Кобрук поругалась с областным начальством из-за прессы у ворот, что в отделении появилась стажёрка, которая падает в обморок на аппендиците.

Грач заходил через день, всегда в одно и то же время, забирал у сестры листы наблюдения, сверял их со своим расписанием и уходил.

Один раз он снял три пункта из назначений и вписал два своих. Другой раз простоял у монитора одиннадцать минут и сказал, уходя: «Кривая пошла вверх на четыре процента, это не случайность».

Тарасов приходил брить и молчать. Лена, выписанная на четвёртый день, каждый вечер держала над Ильёй руки по десять минут и всегда после этого сидела в коридоре, пока не отпустит.

Сын двигался.

Она разговаривала сразу с ними обоими.

— Твой отец у нас лежит и отдыхает, — сообщала она вслух, положив одну руку на живот, а вторую на неподвижную кисть мужа. — Он это заслужил, конечно. Только скажу честно, мы с тобой оба считаем, что неделя, это уже слишком. Ты мне отвечаешь, а он нет. Так нечестно.

На восьмой вечер она читала главу про огнестрельные ранения груди.

Дошла до места, где автор в третий раз за страницу напоминал молодому хирургу, что больного сначала выслушивают и только потом режут. Ника прочитала эту фразу, приготовилась сказать, что вот тут лично он бы поспорил, и краем глаза зацепила монитор.

Ритм изменился.

Не сильно. С шестидесяти двух он ушёл на семьдесят восемь, за минуту на восемьдесят четыре, и по кривой прошла та неровность, которой не было все восемь дней.

Ника опустила справочник на колени.

На Луне шёл разбор.

Альдо сидел в третьей ложе снизу, откуда амфитеатр был виден целиком, и слушал уже четвёртый час. Куница зал совета не любила, ярусы уходили вверх, в темноту, потолка у зала вовсе не было, Земля висела над головой, мешая думать своей величиной.

Сегодня зал был полон, как никогда не бывало.

Он был полон настолько, что старейшие ложи, пустовавшие пятнадцать веков, заняли те, кому они принадлежали по праву и кого никто из ныне живущих не видел в глаза. Медведь с рунами по шкуре, вернувшийся из небытия, сидел в четвёртом ярусе и молча смотрел вниз. Двумя ложами выше расположилась сова, о которой Альдо знал только из свитков, потому что она угасла при первых императорах. Ниже всех, у самой арены, сидели те, кто вернулся этой ночью.

Хорста говорила с арены.

— Меня спрашивают, каково там было, — сказала она. — Отвечу один раз, чтобы больше не спрашивали. Там было тесно и тихо. Я всё понимала и ничего не могла, сколько это длилось, я не знаю, времени там нет. Больше об этом от меня никто ничего не услышит.

Зал молчал.

— Второй вопрос важнее, — продолжала черепаха. — Совет требует объяснить, почему все вернулись. Не только съеденные в эту ночь, а те, кого он взял еще с начала времен. Я была внутри и я объясню.

Альдо подался вперёд.

— Он не растворял нас до конца, — сказала Хорста. — Он не мог. Суть духа он переварить не умел, у него не было для этого ни одного приспособления, он умел только тянуть силу. Поэтому он брал силу, а оболочку оставлял и держал при себе. Мы все лежали внутри него, кто был взят за четыре тысячи лет, наши оболочки жили на крохах его собственной Искры, которую он был вынужден на нас тратить, сам того не желая. Он кормил нас всё это время. Плохо, впроголодь, ровно настолько, чтобы мы не рассыпались.

— Зачем? — спросил кто-то с верхнего яруса.

— Незачем, — сказала Хорста. — Он не мог иначе. Вытолкнуть нас обратно он не умел и растворить тоже. Держать умел. Он не был могилой, куница, — она повернула голову в сторону третьей ложи, и Альдо понял, что говорит она в первую очередь ему. — Он был тюрьмой. Когда тюрьму разорвало изнутри, узники, все до одного вышли. Вот и вся тайна, о которой совет спорит четвёртый час.

Тишина после этого стояла долго.

Потом внизу, за столом писаря, послышался скрип.

Писарь совета сидел за своим столом с самого утра и, судя по всему, рассчитывал просидеть до конца следующего дня. Перед ним лежали развёрнутые свитки угасших, шестьдесят с лишним рулонов, вынесенных из хранилища, самый старый из них начали раньше, чем люди построили первый город. Писарь вёл по строкам огромным пером и делал против имён пометки.