Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Чиновники переглянулись. При покойном Терехове любое заседание начиналось с четверти часа витиеватых приветствий, комплиментов собравшимся и ритуальных фраз о «неизменной верности общему делу». Безбородко их пропустил, как перескакивают канаву на бегу.

Старицын, грузный мужчина лет шестидесяти с одутловатым лицом и тяжёлыми веками, откашлялся.

— Ваше Сиятельство, не желаете ли для начала…

— Нет, — отрезал Безбородко. — Не желаю. Перейдём к делу.

Совещание длилось полтора часа. Пиромант говорил рублеными фразами, задавал прямые вопросы и требовал конкретных цифр. Когда Леонтьев попытался уйти в пространные рассуждения о «сложившихся традициях», Безбородко перебил его коротким «дальше» и перешёл к следующему пункту. Когда Медведков начал жаловаться на трудности с налоговыми сборами, ландграф посмотрел на него в упор и спросил: «Сколько вы лично недоплатили в казну за последние два года?» Медведков побагровел и замолчал.

Чиновники ушли, тихо переговариваясь в коридоре.

— Три ошибки, — сказала она спокойно.

Безбородко, складывавший бумаги, поднял голову.

— Что?

— Три грубых ошибки в обращении с конкретными людьми, — повторила Терехова, скрестив руки. — Первая: вы перебили Старицына. Он обидчив до мелочей. Если бы вы дали ему произнести дежурное приветствие, он стал бы вдвое сговорчивее. Теперь он будет вставлять палки в колёса из чувства уязвлённой гордости.

Пиромант нахмурился, откинувшись в кресле.

— Вторая, — продолжила княжна, не дожидаясь реакции. — Медведков. Вы задали ему вопрос о налогах при всех. Медведков — трус, это верно, и вы верно оценили, что он понимает только давление. Вот только такого человека, как он, публичное унижение не подчиняет, а загоняет в угол. Загнанная крыса кусает. Он побежит искать покровителя, который защитит его от вас, и найдёт, потому что желающих ослабить нового ландграфа хватает. С Медведковым нужно было иначе: вызвать к себе после совещания, положить перед ним документы и тихо объяснить, что именно вы о нём знаете. Без свидетелей, без позора. Тогда бы он стал вашим, целиком и без остатка, потому что трус больше всего на свете благодарен тому, кто мог раздавить его, но не стал.

Безбородко стиснул челюсти, но промолчал.

— Третья, — Екатерина чуть наклонила голову. — Боярин Леонтьев. Вы не заметили, как он дважды посмотрел на Старицына, прежде чем заговорить. Леонтьев ищет, к кому прибиться. Он не предан ни вам, ни памяти отца. Он пристанет к тому, кто покажется ему сильнее. Ваша грубость убедила его, что у вас есть сила, однако она же показала, что у вас нет гибкости. Для Леонтьева это сигнал: новый ландграф может сломать, но не может договариваться. Такой человек точно флюгер. Куда дует ветер, туда он и поворачивается. Сейчас ветер дует с вашей стороны. Позаботьтесь, чтобы так и оставалось.

Тишина повисла в кабинете. Безбородко смотрел на Терехову, и в его тёмных глазах читалось раздражение, смешанное с чем-то ещё. Он хотел возразить, что в ратных компаниях не церемонились с подчинёнными, что мягкость — признак слабости, что он не собирается кланяться и юлить перед этими откормленными лисами. Слова уже сформировались у него на языке, и всё же он их не произнёс.

Потому что она была права. Он это видел, пусть и не хотел признавать вслух.

— Ладно, — буркнул Безбородко, вернувшись к бумагам. — Учту.

Екатерина поднялась и направилась к двери, не добавив ни слова. Она знала, что лучший способ закрепить урок — не пережимать.

Василиса нашла Сигурда у восточных ворот, где он разговаривал с командиром утреннего патруля. Вчерашнее празднование на площади Угрюма затянулось далеко за полночь, и голова до сих пор побаливала от крепкой медовухи, которую бабка Агафья варила по своему тайному рецепту. Кронпринц, впрочем, выглядел так, словно вчера лёг в десять вечера и проспал положенные восемь часов. Ни тени усталости на обветренном лице, ни покрасневших глаз.

Шведская порода, подумала Голицына с лёгкой завистью, оправляя воротник охотничьей куртки. На левой скуле Эрикссона белел знакомый тонкий шрам, а на тыльной стороне правой ладони виднелись розоватые следы ожогов, ещё не до конца затянувшихся после взрыва в лаборатории. Василиса поймала себя на том, что смотрит на эти следы дольше, чем следовало, и отвела взгляд.

— Я хочу показать тебе одно место, — сказал Сигурд, едва она подошла. Северный акцент превращал его русскую речь в нечто непривычно мелодичное, растягивая гласные и смягчая согласные. — Нашёл во время патрулирования. Ты такого ещё не видела.

— Ты каждый раз обещаешь мне что-то невиданное, — Василиса приподняла бровь, скрывая любопытство за напускной иронией. — В прошлый раз это оказался пень в форме гриба. До этого — «идеальное место для рыбалки», где от комаров было не продохнуть.

— Пень был хорош, — возразил Эрикссон с непробиваемой серьёзностью. — А комары закаляют характер.

Голицына фыркнула. Четвёртое свидание подряд, и каждое начиналось одинаково: Сигурд появлялся с видом заговорщика, тащил её куда-нибудь за стены и с серьёзным лицом демонстрировал что-нибудь, от чего на юге пожали бы плечами, а для северянина это было высшим проявлением романтики. Ни цветов, ни стихов, ни вычурных комплиментов. Красивое место и личный разговор. Василиса давно перестала сравнивать Сигурда с теми кавалерами, которых подсовывал отец, и приняла шведские ухаживания такими, какими они были. Ведь с ним было хорошо.

Они вышли за ворота и двинулись вдоль опушки леса по узкой тропе, протоптанной сотнями ног местных жителей. Утренний воздух пах хвоей и подсыхающей после ночного дождя землёй. Василиса шагала рядом с Сигурдом, привычно подстраиваясь под его широкий шаг.

За последние два месяца она научилась попадать в его ритм, не задумываясь, так же как научилась читать его молчание, различая задумчивость, беспокойство и ту тихую радость, которую принц выражал едва заметным подрагиванием уголков губ. До взрыва в лаборатории это была лёгкая симпатия, интерес к необычному мужчине, который защитил её честь от Ферзена и Строганова. После взрыва всё изменилось.

Когда Сигурд, повинуясь инстинкту, которого у придворных аристократов не бывает, бросился через всё помещение и накрыл её своим телом, создавая кокон из корней и призрачного каркаса медведя, Василиса увидела в нём ту же породу, что и в Прохоре: человек, который, не задумываясь, закроет собой, тех, кто ему дорог. С одной лишь разницей — Прохор смотрел на неё как на сестру, а Сигурд смотрел на неё так, что сердце пропускало удар.

Двое студентов погибли в тот день. Кронпринц обгорел. Он даже не поморщился, когда целитель снимал обугленные лоскуты с его спины, только спросил, все ли живы. Василиса стояла в дверях лазарета и смотрела на его обожжённую спину, и что-то внутри неё, долго и старательно запертое на замок, распахнулось с такой силой, что защемило в груди.

Тропа нырнула вниз, петляя между валунами, покрытыми мхом, и через четверть часа вывела к обрыву. Скальный уступ выдавался над рекой метра на три, и вид, открывшийся оттуда, заставил Голицыну замедлить шаг. Река изгибалась широкой серебристой лентой, за ней тянулся лес, уходящий к горизонту волнами зелёных и тёмно-бурых крон. Утреннее солнце пробивалось сквозь облака косыми лучами, высвечивая отдельные участки воды и превращая их в расплавленное золото.

— Ладно, — признала Василиса негромко. — Это действительно красиво.

Сигурд кивнул с тем самым едва заметным подрагиванием губ, которое она научилась замечать. Он сел на край уступа, свесив ноги над обрывом, и похлопал ладонью рядом с собой. Княжна села без колебаний, привалившись плечом к его плечу. Две недели назад она ещё выдерживала дистанцию. Теперь в этом не было нужды.

— У нас дома есть место, похоже на это, — начал Сигурд, глядя на реку. — Уступ над фьордом, к западу от замка. Мама водила нас туда, когда мы были маленькие. Эйнар, Свен, я и Эльза.

Василиса молча слушала. Она знала про братьев и сестру. Знала про гибель Эйнара на северной заставе и про увечье Свена. Сигурд рассказал ей об этом ещё в Москве, когда лежал с раздробленным плечом во дворце Голицыных. С тех пор, за долгие вечера в Угрюме, он дополнял картину по кусочкам. Сегодня, кажется, был черёд матери.