Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Мама расстилала одеяло на камнях, доставала хлеб и сыр, и мы сидели до заката, — продолжил принц. — Мы с братьями кидали камни в воду. Эйнар всегда побеждал, его камни отскакивали семь или восемь раз. У меня больше четырёх не получалось. Я злился, а он хлопал меня по спине и говорил: «Ты зато деревья понимаешь, малыш. Камни — это моё».

Он замолчал на секунду. Пальцы принца сжались на краю уступа, побелев в костяшках, и тут же расслабились.

— Маму звали Ингрид. Она была фитомантом, как я. Дар перешёл от неё. Она выращивала сад вокруг замка, где даже зимой цвели морозные розы. Белые, с голубой каймой на лепестках. Отец говорил, что это самая бесполезная магия в истории Домена, а она отвечала, что красота — единственное, ради чего стоит колдовать.

Василиса почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она вспомнила собственную мать, её голос, мягкий и тёплый, который с годами начала забывать. Ирина Голицына тоже любила цветы, хотя магией не владела и выращивала их обычным способом — в горшках в оранжерее.

— Когда она заболела, — Сигурд говорил ровно, не повышая голоса и не понижая, как человек, давно привыкший к этой боли, — сад продержался ещё два месяца. Потом розы начали чернеть. Эльза каждое утро выходила поливать их, хотя ей было десять лет и она ничего не понимала в фитомантии. Просто стояла с лейкой и плакала. Я вырастил одну розу заново, уже после похорон. Посадил у входа в замок. Отец ни слова не сказал, только прошёл мимо и положил руку мне на плечо. От человека, который скорее умер бы, чем обнял сына при посторонних, это было больше любых слов.

Василиса накрыла его ладонь своей. Жест, ставший привычным за последние дни, но от которого каждый раз по коже бежали мурашки. Ладонь у Сигурда была широкой и шершавой от мозолей. Василиса провела большим пальцем по краю рубца.

— У моей матери были фиалки в оранжерее, — сказала Голицына, подтянув колени к груди. — Обычные фиалки, без всякой магии. Она говорила, что если в доме есть хоть одно растение, которое живёт благодаря твоим рукам, значит, и ты ещё жива по-настоящему.

Эрикссон посмотрел на неё, и в его серых глазах мелькнуло выражение, которое Василиса знала хорошо. Не жалость, не сочувствие, а узнавание. Как человек, нашедший знакомое слово в чужом языке. Она видела это каждый раз, когда между ними возникало то странное, невесомое чувство совпадения, словно они росли в разных концах мира, но несли внутри одну и ту же тяжесть.

Резкий, пронзительный звук прорезал утреннюю тишину. Сигнальный рожок на ближайшей сторожевой башне, два коротких гудка и один длинный: обнаружены Бездушные, направление — юго-восток, дистанция — близко.

Оба вскочили одновременно, без единого слова. Рука Сигурда метнулась к секире на перевязи за спиной, пальцы Василисы уже коснулась магического жезла в чехле на поясе. Они переглянулись, коротко и остро. Эрикссон кивнул, указав подбородком в сторону рощи, откуда доносились голоса патрульных, и оба рванули с уступа вниз по тропе.

Группу Бездушных перехватили у ручья, в полукилометре от уступа: дюжина трухляков и две Стриги, вышедших из леса на патрульную тропу. Дозорные уже выстроили линию, отсекая тварей от направления на Угрюм. Сигурд ворвался в свалку первым, вызвав призрачный каркас волка, и серая полупрозрачная тень облепила его тело, придавая движениям нечеловеческую скорость. Секира описывала короткие, экономные дуги, отсекая головы и конечности. Василиса работала с фланга, поднимая каменные шипы из-под ног Бздыхов, пробивая их насквозь, обездвиживая и подставляя под удары патрульных. Они двигались слаженно, как тренировались вместе годами: Сигурд шёл вперёд, а Василиса контролировала пространство вокруг него, не давая тварям зайти с тыла. За минуту всё было кончено, и на тропе осталась лишь дюжина распотрошённых тел с чёрной маслянистой жижей вместо крови.

Голицына стояла, тяжело дыша, вытирая грязь с щеки тыльной стороной ладони. Адреналин бился в висках. Сигурд повернулся к ней, и на его лице обнаружилась улыбка, такая широкая и искренняя, что Василиса невольно фыркнула.

— Хорошее свидание, — сказал Эрикссон.

— Лучшее в моей жизни, — выдохнула Голицына и рассмеялась, ощущая, как напряжение последних недель отпускает, утекая с каждым вздохом.

Патрульные уже занимались делом, стаскивая останки в кучу. Их следовало выпотрошить на предмет Эссенции, а затем сжечь.

— Пойдём, — Сигурд тронул Василису за локоть, — я отведу тебя обратно.

Они двинулись по тропе к Угрюму, оставив патрульных позади. Шли молча, плечом к плечу, и Василиса слышала его дыхание рядом, всё ещё чуть учащённое после боя. Кровь гудела в жилах, тело ощущалось лёгким и сильным, как бывает после хорошей схватки, когда страх уже позади, а усталость ещё не догнала. Тропа нырнула за поворот, скрыв их от чужих глаз за густым ельником, и Сигурд остановился.

Василиса остановилась тоже. Посмотрела на него снизу вверх, на чёрные брызги на предплечьях, на золотистую щетину, на серые глаза, в которых ещё не погас боевой азарт. Сердце колотилось, и она не могла разобрать, от недавней драки или от чего-то другого.

Кронпринц шагнул к ней. Его ладонь легла ей на щёку, шершавая от мозолей и тёплая. Василиса не отступила. Она приподнялась на носках и закрыла глаза, когда его губы коснулись её губ: осторожно, мягко, без спешки. Голицына положила ладонь ему на грудь, чувствуя сквозь ткань куртки, как колотится его сердце, быстрое и ровное. Пахло хвоей, железом и чем-то ещё, тёплым и незнакомым, от чего кружилась голова.

Поцелуй длился несколько секунд. Потом Сигурд отстранился, не убирая руки с её щеки, и посмотрел ей в глаза.

— Я давно хотел, — сказал он просто.

— Я знаю, — ответила Василиса, чувствуя, как жар поднимается от шеи к скулам. — Ты очень плохо это скрывал.

Эрикссон усмехнулся, и они пошли дальше к воротам Угрюма, не торопясь и не разговаривая. Его пальцы нашли её ладонь и переплелись с ней, и Василиса не стала высвобождать руку. На подходе к блокпосту она мягко отняла ладонь, бросив на него короткий взгляд, означавший «не здесь». Сигурд понял без слов и только чуть кивнул, пропуская её вперёд.

Часовой козырнул обоим с каменным лицом, хотя правый уголок его губ предательски дёрнулся.

Каменное полотно тракта ложилось под колёса ровной серой лентой, приподнятой над окружающей местностью. Геоманты постарались на славу: дренажные канавы по обе стороны отводили воду, поверхность была гладкой, без провалов и выбоин, которые превращали здешние дороги в полосу препятствий каждую весну и осень. Я сидел на переднем сиденье головного Муромца, опустив стекло и подставив лицо встречному ветру. Евсей вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу, а позади нас тянулись ещё два внедорожника с гвардейцами.

Торговый караван из шести гружёных фургонов попался нам на подъёме у речной излучины. Возчики прижались к обочине, пропуская колонну, и я отметил главное: охрана каравана состояла из двух верховых с винтовками за спиной. Всего двоих. Полгода назад по этому тракту ни один купец не сунулся бы без десятка вооружённых наёмников, а большинство предпочитало вовсе путешествовать грузовыми конвоями. Я помнил эти дороги такими, какими увидел их в первые недели после пробуждения в чужом теле: разбитые колеи, заросшие бурьяном обочины и ни единой живой души на десятки вёрст. Земля, по которой боялись ходить.

— Четвёртый караван за час, — заметил Федот, кивнув в зеркало заднего вида на удаляющиеся фургоны.

Я кивнул, разглядывая тюки, уложенные в кузова. Костромские ткани шли в Муром, ярославское зерно — во Владимир, а Реликты из Гаврилова Посада расходились во все стороны. Торговля, которая была задушена разбоем и междоусобицами, оживала с той же неумолимостью, с какой трава пробивается сквозь камень, стоит убрать давящий сверху валун. Не нужно заставлять людей торговать. Достаточно сделать так, чтобы их не грабили по дороге и не разоряли хапуги-таможенники на въезде.