Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Затем пиромант взялся за огнестрельное оружие. Револьвер появился в его руке с небрежной лёгкостью, и шесть выстрелов прогремели один за другим с такой скоростью, что звуки почти слились. Все шесть пуль легли в десятисантиметровый круг на двадцати пяти шагах.

Екатерина стояла у окна, придерживая халат у горла, и наблюдала, забыв о том, что собиралась лишь мельком взглянуть и спуститься к завтраку. Человек внизу не имел ничего общего с тем Безбородко, который путал вилки и грубил боярам. Там, во дворе, он двигался так, как Екатерина видела лишь у лучших магов отцовской свиты, да и те, пожалуй, уступали. Каждое его движение было выверено, как формула в учебнике. Он знал своё тело, знал свою магию, знал оружие. Здесь не было ни грамма неловкости, ни капли сомнения.

Терехова впервые поняла: его неуклюжесть ограничивалась светскими ритуалами. Во всём, что касалось его настоящей профессии, Безбородко был мастером, опасным и точным. Тренировочный двор был его стихией, как дворцовый зал — её. Проблеск уважения шевельнулся где-то в глубине сознания, неоформленный, почти неуловимый, и она не стала его отгонять.

Позже, вернувшись к себе после завтрака, Екатерина села у туалетного столика и задумалась. Её взгляд рассеянно скользнул по отражению в зеркале, но мысли были заняты совсем другим.

Она оценивала мужа заново. Прежний, брезгливый взгляд сменился чем-то иным: практическим, расчётливым. Как осматривают запущенную, но крепкую усадьбу: фундамент надёжный, стены прочные, крыша не течёт, а вот отделка требует серьёзной работы.

Итак, осанка. Терпимо, однако он сутулился за столом и на совещаниях, хотя на тренировке держался прямо. Значит, дело не в привычке тела, а в том, что он не считал нужным следить за собой вне боевой обстановки. Гардероб. Два костюма, оба выбраны без малейшего вкуса, серый и тёмно-синий, отличающиеся друг от друга только цветом. К ним три рубашки, из которых ни одна не подходила к костюмам по тону. Выбросить и начать с нуля.

Манеры за столом поддавались дрессировке проще всего: набор механических навыков, какая вилка к какому блюду, куда класть нож после еды. Месяц-другой настойчивых поправок или работа с учителем по этикету, и результат будет приемлемым. Речь — задача посерьёзнее. Безбородко говорил грамотно, без откровенных просторечий, однако время от времени из него вылетали казарменные обороты, от которых бояре морщились. Избавить человека от речевых привычек, впитанных за долгие годы армейской службы, — долгосрочный проект, тут малой кровью не обойтись.

Причёска… ладно, короткая стрижка сойдёт. Шрам на лице и ожоги на руках пока оставались за пределами её возможностей, хотя хорошие кожаные перчатки творили чудеса, а дорогой целитель мог бы, пожалуй, убрать рубцы.

Терехова мысленно составляла список, чувствуя знакомое, почти успокаивающее ощущение контроля. Пусть она не могла управлять обстоятельствами, которые загнали её в этот брак, зато она могла взяться за то, что поддавалось изменению.

На следующий день Екатерина «случайно» оставила в кабинете мужа книгу. Тонкий том в кожаном переплёте назывался «Этикет и протокол при дворе: краткое руководство для государственных мужей». Она положила его на край письменного стола, под стопку карт, ровно так, чтобы корешок оставался на виду.

Безбородко книгу заметил. Он взял её, повертел в руках, прочитал название, хмыкнул и положил обратно. Не открыл. Терехова, узнав об этом от горничной, не удивилась. Лобовая атака, как она и ожидала, не сработала.

Тогда она зашла с фланга.

Через два дня к мажордому явился портной, вызванный «от имени супруги ландграфа». С собой мастер привёз образцы тканей и эскизы кроя. Мерки Екатерина передала ему заранее: она сняла их с костюма мужа, пока тот спал, прокравшись в его гардеробную с портновской лентой. Специалист показал варианты, получил одобрение, и через сутки вернулся с готовым костюмом: тёмно-графитовая шерсть с едва заметной текстурой, приталенный крой, подчёркивающий ширину плеч и скрадывающий некоторую тяжеловесность фигуры. К костюму прилагались рубашка бледно-голубого оттенка, жилет на тон темнее и галстук в тонкую серебристую полоску.

Безбородко обнаружил костюм на спинке стула в своей спальне и несколько минут стоял перед зеркалом, рассматривая его с подозрительностью сапёра, изучающего незнакомый механизм. Потом надел. Пиджак сел безупречно: не жал в плечах, не топорщился на спине, не сковывал движения. Пиромант покрутился перед зеркалом, одёрнул полы, расправил лацканы.

— В прошлом было удобнее, — проворчал он, обращаясь к своему отражению.

Прошлый костюм, впрочем, он не достал. На завтрак Безбородко спустился в новом, и Екатерина, подняв глаза от чашки, позволила себе едва заметный кивок. Маленькая победа.

Пиромант перехватил этот кивок и почувствовал лёгкое раздражение, смешанное с чем-то вроде неловкой благодарности. Он не любил, когда за него решали. Он ненавидел, когда кто-то действовал у него за спиной. Он с трудом терпел любые попытки его переделать. И всё же, глядя на своё отражение в полированной дверце буфета, не мог не признать: костюм сидел хорошо. Чертовски хорошо.

— Завтра к нам снова приедет Леонтьев с визитом вежливости, — произнесла Екатерина, намазывая масло на тост. — Позвольте мне провести первую часть беседы. Вам достаточно будет кивать и выглядеть внушительно.

Безбородко медленно опустил чашку на блюдце. Посмотрел на жену долгим, тяжёлым взглядом, от которого глупые новобранцы обычно подбирались и вытягивались по стойке «смирно».

— Нет, — сказал он.

Екатерина приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Я — ландграф, — Безбородко подчеркнул первое слово. — Не вы. Если Леонтьев увидит, что за меня говорит жена, через неделю об этом будет знать каждый боярин в Муроме. Через месяц они перестанут приходить ко мне и начнут ходить к вам. А через полгода моё место в этом кресле станет чисто декоративным

Терехова не изменилась в лице, лишь чуть сузила глаза. Пиромант не был так глуп, как она поначалу предполагала. Грубоват, необтёсан, однако инстинктивно чуял, как устроена власть, пусть и в солдатском варианте.

Безбородко помолчал, покрутил чашку на блюдце и добавил другим тоном, ниже и тише:

— Расскажите мне, что вы знаете о Леонтьеве. Чего он хочет, чего боится, на чём его можно поймать. Говорить с ним буду я сам.

Екатерина откинулась на спинку стула и позволила себе едва заметный кивок. Это был не тот ответ, которого она ожидала. Лучше.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнём с того, что Леонтьев последние восемь лет снабжал моего отца охотничьими соколами в обмен на снижение земельного налога…

Безбородко слушал, на этот раз держа нож в правой руке.

Кострома встретила пасмурным небом и запахом речной воды. Наша колонна из трёх машин миновала городские ворота, где нас уже ждал Тимур Черкасский с десятком конных охранников в новеньких мундирах с гербом города на рукавах. Ландграф выглядел так, словно обживал город не две недели, а всю жизнь: подтянутый, коротко стриженные волосы зачёсаны назад, на плечах тёмный костюм без единой лишней складки. Рядом с ним стоял Артём Стремянников, и вот финансист, в отличие от Тимура, выглядел неважно. Щетина, красные глаза, галстук съехал набок. Знакомая картина: Артём снова не спал несколько суток подряд.

Тимур пересел в мою машину, Стремянников устроился на переднем сиденье. Федот с тройкой гвардейцев занял следующий автомобиль. Колонна направилась по широкой улице в сторону центра.

— Докладывай, — бросил я, когда машина тронулась.

Черкасский заговорил сразу, не тратя времени на любезности.

— В городе спокойнее, чем я ожидал. Оппозиция почти исчезла, — констатировал он, глядя в окно на проплывающие мимо купеческие дома. — Те дворяне, что неделю назад шептались о «захватчике» и «выскочке из Пограничья», теперь стоят в очереди засвидетельствовать лояльность. Купцы, придерживавшие товар в знак протеста, выбросили его на рынок. Чиновники исполняют указы с рвением, которого не было даже при Щербатове.