Алхимик должен умереть! Том 1 (СИ) - Юрич Валерий

— Ты меня совсем как… в госпитале каком-то… — проворчал он, пытаясь придать голосу привычную усмешку. — Не по-пацански это.

— А сдохнуть от заражения — это по-пацански? — отрезал я. — Тебе какой вариант больше нравится?

Кирпич ухмыльнулся, но спорить не стал.

Я промыл швы отваром, аккуратно провел пальцами вокруг раны, проверяя, нет ли нового уплотнения, упущенного абсцесса. Пальцы у меня были тонкие, но уверенные, как у опытного хирурга. Потом, не торопясь, начал накладывать свежую повязку.

— Слушай, Лис… — голос Кирпича стал чуть глуше.

Я отметил легкое изменение интонации, но не придал этому особого значения, продолжая аккуратно перевязывать плечо свежей полоской ткани. Но потом все-таки прервался и вопросительно глянул на Кирпича.

— Вот, если… если тебе хлам какой подкинут — ты сразу поймешь, что это такое? — Кирпич говорил, будто между делом, но пальцы на его здоровой руке нервно шевельнулись.

— Какой хлам? — сухо уточнил я.

Кирпич помялся, затем, цокнув языком, сунул здоровую руку под рубаху. Раздалось легкое шуршание, и он извлек на свет смятые, засаленные бумаги — несколько сложенных вместе листов с потрепанными краями.

— Вот такой, — буркнул он. — Ты ж у нас книжный червь теперь, хоть и врал, что читать не умеешь. Разберешься, аль нет?

Я на секунду замер, чувствуя, как внутри что-то холодеет от внезапного неясного предчувствия. Потом медленно отложил плошку, вытер пальцы о край своей рубахи и взял протянутые листки.

Бумага была плотная, не приютская, а более качественная — типографская или писчая из мастерской, прошедшая через много рук. Она пахла сыростью, дешевой краской и… чем-то еще. Словно по ней не раз проходила эфирная волна, оставив легкий запах озона на уголках листов.

— Откуда это у тебя? — тихим спокойным голосом спросил я.

— Сначала скажи, что это, — отрезал Кирпич и тут же поморщился, когда моя рука случайно прошлась по шву. — А потом уж я решу, что тебе следует знать, а что нет.

Ответ Кирпича был законом улицы: сначала убедись, что товар чего-то стоит, потом уж открывай рот. Спорить я не стал, только слегка кивнул и развернул верхний лист.

Чертеж.

Линии, проведенные темными чернилами, были неровными, но упрямо точными. Сразу видно — рисовал не художник, а мастер, для которого важно, чтобы деталь сошлась, а не чтобы красиво смотрелось. Овальный корпус, пометки размеров по краям: «длина — ладонь взрослого мужика», «толщина — два пальца». В разрезе — кольца, спираль, параллельные пластины, странная «шляпка» из трех слоев металла.

Я почувствовал, как у меня внутри все сжалось, будто кто-то приоткрыл дверью в давно опечатанную комнату.

Вторая страница: расчеты. Столбцы цифр, кое-где перечеркнутые, рядом — исправления другим почерком. Обозначения греческими буквами, сбоку мелкая надпись: «порог насыщения». Но все это не академически, не по канону Синклита. Наоборот — нарочито упрощенно: «толщина жилы», «подключение к фонарю», «минимальная потеря при врезке».

Я уже знал, что увижу на третьей странице, но все равно перевернул лист.

Схема подключения. Вверху заголовок, выведенный старательно, с нажимом, как дети выводят первые буквы в прописи:

«Стабилизатор эфирного давления для бытовых осветительных линий».

У меня на миг перехватило дыхание.

Слова прыгнули в глаза, обжигая память. Эти простые буквы. Не печатные, не придворные, а живые, кривоватые. Но за этой кривизной — моя собственная, до боли знакомая конструкция. Моя идея. Моя юношеская гордость и причина первой серьезной размолвки с магистрами кафедры.

Эфирный стабилизатор для децентрализованных сетей.

Только тогда, много лет назад, это называлось красиво, громко, с прицелом на будущее: «Сетевое распределение нагрузки, демократический доступ для малых потребителей». Целые доски формул, споры до хрипоты с седыми чародеями, которые твердили: «Нельзя, Радомирский. Нельзя давать доступ к эфиру без лицензии, это разрушит саму идею сословий».

Я отчетливо помнил, как впервые нарисовал ту самую направляющую спираль, позволяющую безопасно «извлекать» избыток энергии из узла, не обрушивая сеть. Помнил, как писал внизу красивым, почти каллиграфическим почерком: «Возможен безопасный паразитный съем». Помнил, как магистр эфиро-гидравлики со злостью перечеркнул эту фразу и написал сверху большими красными буквами: «ЕРЕСЬ».

А теперь эта ересь лежала у меня на коленях — не на глянцевой бумаге института, не в переплете с золотым тиснением, а на засаленных, помятых листках. Чья-то неведомая рука выдрала мои идеи из слоистого пирога бюрократии, а потом перевела их на язык подворотен и подпольных мастерских.

Я внимательнее прошелся взглядом по строчкам. Схема была грубо упрощена. Там, где я когда-то вводил плавные коррекции по температуре, стояли фиксированные коэффициенты. Там, где у меня в расчетах были сложные логарифмы, здесь — «для городских фонарей брать тройку, для магических люстр — пятерку». Мне, бывшему профессору, все это казалось детским лепетом, набором костылей вместо настоящей математики.

Но, черт побери, костыли были расставлены правильно.

Я видел: если собрать устройство по этим инструкциям, пусть в грязном подвале, кривыми руками и грубым инструментом — оно заработает. Пусть не идеально, пусть с потерями, но заработает. Врежешься в линию, питающую уличный фонарь, и тихо, незаметно будешь отбирать крошки эфира на свою лампу, свой конденсатор. Капля за каплей — и у подмастерья-часовщика за стенкой вспыхнет собственный свет, не оплаченный ни Синклиту, ни аристократам, ни Империи.

Техническое воровство магии.

Я сам когда-то говорил именно эти слова — шепотом, в прокуренной комнатке, студентам, которые слушали меня, раскрыв рты. Я говорил о том, что магию надо не ограничивать, а наоборот — подключать к розетке. Что сила должна принадлежать не голубой крови, а умной голове и трудолюбивым рукам.

Я перевел взгляд на правый край листа, туда, где шли мелкие комментарии и исправления. И там, между угловатых, торопливых цифр и суетливых пометок, я увидел одну маленькую, почти незаметную правку.

В знаменателе дроби 3,17 было исправлено на 3,1415… причем исправлено педантично: старое значение зачеркнуто одной линией, рядом аккуратно выведено новое. Почерк — узкий, чуть наклоненный вправо, с характерной завитушкой у цифры 5.

Мне показалось, что у меня на миг земля ушла из-под ног.

Так в институте на полях конспектов моих лекций исправлял ошибки Павел Елагин. Самый тихий из учеников, светлоглазый, с вечно испачканными чернилами пальцами. Тот, кто почти не задавал вопросов, но после лекций приносил мне аккуратно переписанные листы, где на полях скромно стояли: «Здесь, кажется, вы оговорились», «Коэффициент должен быть меньше единицы, иначе…»

Павел, который за несколько дней до… до всего этого сидел напротив меня за столом и спорил, упрямо сжимая чайную чашку:

— Если вас уберут, Константин Андреевич, то ваши формулы уберут вместе с вами, — говорил он тогда. — Пока они только в ваших проектах. Надо, чтобы они были там, где их не достать указом. В умах, в тетрадях, на чердаках. В лавках, в подвалах.

— Меня не уберут, Паша, — отмахнулся я тогда, не глядя. — Я им еще нужен.

Павел тогда только прищурился, что-то прикидывая в уме, и, как всегда, промолчал, больше не коснувшись этой темы. А вскоре все пошло под откос.

Запах трав и дыма от небольшого костерка вернул меня к действительности. Под моими пальцами шуршала старая бумага, над ухом сипло сопел Кирпич.

— Ну? — нетерпеливо напомнил тот, принимая паузу за заминку. — Это че вообще такое? Почему из-за этой хрени честных людей по пустырям валят? — Он мотнул подбородком в сторону листков. — Только не езди мне по ушам. За Книжником двое шли. И явно не просто его харей интересовались.

Я очень медленно сложил бумаги вдвое, затем еще раз. Мое лицо при этом не изменилось ни на йоту. Внутри все клокотало — страх, злость, странная радость, — но снаружи была та самая маска, которую я за последние дни отточил до блеска: спокойный, чуть усталый подросток, привыкший делать свое дело под хмурыми и недоверчивыми взглядами окружающих.