Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

— Двуногий, — Фырк метнулся за стену и быстро вернулся обратно. — Снаружи гости. Расшитые халаты, много. Орут.

Слов через тамбур было не разобрать, но интонацию перевода не требовала, требовательный, высокий, на грани визга крик людей, привыкших, что перед ними открывают любые двери. Потом в общем гвалте я расслышал слово «элосы жэнь», русский, и по тому, как дёрнулись плечи операционных сестёр, понял, что остальное лучше не переводить.

Филипп оторвался от стены.

— Я задержу, — бросил он мне и пошёл к тамбуру, на ходу стягивая стерильный халат, таким я его ещё не видел, спина прямая, подбородок вперёд, дипломат Империи на выходе к противнику.

Двери шлюза мягко чавкнули, впуская его в тамбур и выпуская наружу, и на мгновенье крик снаружи стал громче. Сквозь стекло я видел куски картины. Седая голова Филиппа. Расшитое золотом плечо. Много тёмных мундиров охраны. Филипп встал в проёме внешних дверей, раскинул руки, что-то говорил, перекрывая собой проход, старик против толпы, его вежливо отодвинули в сторону, двое в мундирах просто сдвинули его, как створку.

Последнее, что я выхватил сквозь стекло, была его седая голова у стены коридора и губы продолжали говорить. Отодвинули, но заткнуть его не смогли.

Помочь ему я не мог. У меня под иглодержателем лежал мост, слева Чен держал давление Мэй, справа на меня смотрели глаза, которым я обещал говорить всё. Я опустил взгляд в поле и продолжил, потому что это было единственное, что я умел делать для всех них сразу.

— Идём дальше, Лань. Сейчас будет немного тянуть, это не боль, это просто натяжение…

И тут от стены отделилась гора.

Чёрно-белая громада, много лет не смевшая шагнуть в дела людей, вышла из кафеля целиком, во весь свой рост, прошла сквозь наркозную стойку, не потревожив ни одной трубки, и встала перед двустворчатыми дверями операционной. Хранитель Пекина поднял передние лапы, каждая размером с те самые двери, и положил их на створки.

В медицину он не вмешивался. Он решил защитить свой дом.

Двери вздрогнули под ударом снаружи и намертво окаменели. Следующий удар пришёлся уже в камень, звук его завяз и весь гвалт тамбура, голоса, топот, визгливые команды, утонул, будто между нами и коридором выросла толща горы. В операционной наступила тишина, какой в операционных не бывает, чистая, без единого постороннего звука, только два монитора, аппараты дыхания и пение диссектора.

— Хранитель держит двери, двуногий, — шепнул Фырк, и в голосе его был почти суеверный восторг. — Заперто. Никто не войдёт. Работай!

Я поднял глаза на чёрно-белую спину, заслонившую от нас полмира, и вернулся к мосту.

Мост мы дорезали за сорок минут этой тишины, и вилка, от которой я семь часов уходил, встала перед нами в полный рост.

Крупную вену из остатка перемычки мы выделили, лигировали и пересекли последней. Русла разошлись. На столе, всё ещё в одной ране, лежали две отдельные печени, большая слева и обрубок справа, правый обрубок был нежилец, склерозированное русло Лань своего органа прокормить не могло. Ей требовалась доля, живая доля из массива Мэй, и настал момент, который я оттягивал пересчётами всю операцию. Момент, где арифметика кончалась.

Чен разогнулся над своей стороной и заговорил.

Говорил он размеренно, по-китайски, на весь зал и я понял, что делает он это сознательно, решение такого веса не принимают шёпотом. Старший анестезиолог переводил, коряво, кусками, простыми своими заученными словами, но мне хватало и кусков, цифры я знал сам.

— Профессор говорит… живой ткани мало, лекарь. Совсем цифры говорит. Если резать долю, которой хватит младшей… у старшей остаётся край. Меньше трети. Может не вытянуть. Портальный удар, отказ. Говорит… если беречь старшую, резать меньше… тогда доля младшей будет сухая. Колодец без воды. Она уйдёт от недостаточности, неделя, две.

Он замолчал, и Чен замолчал, в каменной тишине остались только мониторы.

Спасти одну, отдав ей ткань второй. Вот как звучала вилка, если убрать из неё латынь. И решать её нам предстояло над открытым животом, в зале, где пациентка не спала.

Об этом я вспомнил позже, чем следовало.

Лань слышала всё. Чен говорил на её родном языке, для неё перевода не требовалось, и когда я повернулся к правому изголовью, по вискам девочки уже текло, двумя блестящими дорожками от уголков глаз в волосы. Она смотрела на меня, и голова её пошла в сторону, влево, вправо, слабым, смазанным движением, на которое у неё хватало вернувшихся мышц.

— Лань, замри, — сказал я, и она замерла, только слёзы шли и шли.

А потом её губы задвигались вокруг трубки.

Медленно, с усилием, беззвучно, она складывала слова их по-русски, простыми словами из учебника, потому что говорила их мне. Я читал по губам, и зал читал вместе со мной, всё в том же камне тишины.

«Оставь-те ей».

Пауза. Губы собрались снова.

«Не на-до мне».

И третье, самое разборчивое, с именем, которое читалось бы на любом языке.

«Пусть жи-вёт Мэй».

Девятнадцать лет она держала равновесие, когда сестра махала руками. Уступала, спружинивала, подхватывала. И сейчас, лёжа на столе, в сознании, посреди операции, которую затеяли ради неё, она делала то, что делала всю жизнь. Отдавала свою долю.

Операционная не выдержала. Кто-то из сестёр всхлипнул в маску, коротко, и задавил звук. Молодые хирурги у стены стояли не дыша. Старший анестезиолог отвернулся к своей стойке и очень внимательно смотрел на давно выставленный насос.

Чен закрыл глаза, и грудь его тяжело ходила под халатом. Даже Фырк внутри молчал, впервые за всю операцию полностью молчал, без единого шороха.

Я наклонился к лицу Лань, в её мокрые, распахнутые, решившиеся глаза, и сказал ей то, что думал, жёстко, потому что мягкости она бы сейчас не поверила.

— Нет. Я слышал тебя. Теперь слушай меня. Я не выбираю между вами. Никто сегодня не умрёт.

И повернулся к Чену, потому что решение у меня уже было, оно дозрело где-то за последние полминуты, из её беззвучных слов, цифр и злости. Решение было за гранью всех руководств, и именно поэтому могло сработать.

— Профессор. Берём глубокий клин из массива Мэй, вот отсюда досюда, — иглодержатель мой прочертил в воздухе линию над левой долей, круче и глубже всех ночных разметок. — Мэй остаётся критический минимум, тридцать процентов, по нижней кромке. Да, её накроет портальным ударом. Она молодая, сердце у неё гремит на весь Пекин, организм вытянет, печень отрастёт за полгода. А долю для Лань я перекраиваю, вот здесь и здесь, под её русло. Анастомозы собираем на то, что у неё есть, на треть нормального притока. На первое время доле хватит, дальше сосуды раскроются под потоком, регенерация доделает остальное. Рискуем обеими. Спасаем обеих. Работаем.

Анестезиолог переводил, спотыкаясь, руки мои дочерчивали за него, и я смотрел, как меняется лицо Чена по мере того, как до него доходит план. Сначала в глазах встал чистый профессиональный ужас, тридцать процентов, перекроенная доля, треть притока, каждый пункт по отдельности граничил с катастрофой.

Потом он задал вопрос. Один, по делу, по-китайски, и старший анестезиолог перевёл его почти без запинки, вопрос был из простых слов.

— Профессор спрашивает. Если доля не возьмёт треть притока. Что тогда.

— Тогда мы потеряем Лань, — ответил я так же просто, на весь зал, потому что и она имела право это слышать. — Через сутки или двое. Но с сухим колодцем мы теряем её гарантированно, а с этим планом у неё есть шансы, и немалые. Я оперировал сосуды хуже этих, и они раскрывались. Её сосуды молодые. Они пойдут за кровью.

Чен выслушал перевод до конца. Посмотрел на линию, которую я прочертил, на обрубок справа, на долю слева, и я видел, как у него в голове крутится та же арифметика, что у меня, и сходится в ту же единственную точку. В точку, где риск перестаёт быть противоположностью надежды.

— Работаем, — сказал он по-русски.

Дальше пошла хирургия, о которой не пишут руководств, потому что до сегодняшнего дня её не существовало.