Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

Клин из массива Мэй мы брали час двадцать. Чен стоял на её стороне намертво, держал давление, кровил и ушивал раневую поверхность, гонял свою бригаду короткими командами, и на моей памяти мало кто так вёл пациента по самому краю.

Портальный удар накрыл Мэй через минуты после того, как я забрал долю, цифры на левом мониторе просели, и один раз, на двадцатой минуте, они просели по-настоящему.

Давление ушло к шестидесяти, монитор завёлся тем самым тоном, от которого седеют виски, и я, не выпуская из рук перекраиваемой доли, приготовился бросать её и идти на ту сторону. Не понадобилось. Чен рявкнул три команды, его бригада влила объём, пережала, подхватила, и цифры поползли обратно, шестьдесят пять, семьдесят, восемьдесят.

Он вытащил её сам, миллиметр за миллиметром, препаратами, объёмом, руками. Та ночь восемнадцатилетней давности кончалась прямо под этими руками, они не дрожали.

Долю я перекраивал на отдельном столике, в лотке со льдом, под холодовым раствором. Резал по живому органу, ушивал лишние устья, готовил сосуды под чужое, суженное русло, и через плечо, не оборачиваясь, продолжал говорить.

— Я крою тебе печень, Лань. Подгоняю по размеру, как платье. У тебя сосуды тоньше, чем у сестры, я делаю так, чтобы твоей крови хватило её наполнить.

Из глубины, из её живота, где я уже подготовил ложе, бубнил Фырк.

— Колодец сухой стоит, двуногий. Стенки я обсмотрел, держат. Дно чистое. Неси воду.

Долю мы уложили в ложе на исходе десятого часа и началось самое ювелирное, анастомозы. Сосуды Лань, спавшиеся, отвыкшие от потока, приходилось раскрывать и сшивать с сосудами доли под увеличением, нитью тоньше волоса, стежок за стежком. Фырк вёл иглу изнутри.

— Правее вкол… тут стенка слоится, ниже бери… так. Так! Ровно легло. Следующий.

Я шил и говорил, в два потока, иглой в сосуд и голосом в открытые глаза за дугой.

— Осталось два шва, Лань. Твоя печень уже лежит на месте. Сейчас я открою ей воду.

Последний узел лёг на исходе одиннадцатого часа. Я осмотрел линии анастомозов, проверил каждую, продул артерию до зажима, и взялся за первый бульдог.

— Внимание. Пускаем кровоток.

Бульдоги сошли один за другим, венозный, портальный, артериальный, и на два удара сердца в зале не осталось ни одного звука, кроме мониторов.

— Сухо… — прошептал внутри Фырк. — Тут сухо пока, двуногий, жду… жду…

Серая, обескровленная доля лежала в ложе неподвижно и я смотрел на неё, не дыша, со счётом в голове, три секунды, пять…

— Пошло! — ор Фырка ударил меня изнутри по черепу. — Пошла вода, двуногий! Пошла! По всем руслам идёт! Берега полные, слышишь, полные берега!

Доля порозовела у нас на глазах. Цвет заходил в неё волной, от ворот к краям, серое наливалось живым, тёплым, багровеющим, по поверхности проступил рисунок сосудов, и из-под края потекла первая жёлчь, золотая, чистая, самый красивый цвет в моей профессии. Печень заработала.

Старший анестезиолог тихо сказал что-то по-китайски, судя по интонации, из тех слов, которые в операционных не переводят. Чен через два стола смотрел на розовую долю, и глаза у него над маской блестели.

Я наклонился к Лань. Теперь, с разделёнными руслами, её можно было усыпить обычным порядком, безопасно, её наркоз больше никуда не перетекал.

— У тебя теперь своя печень, Лань. Собственная. Ты всё выдержала. Спи.

Она смотрела на меня ещё мгновение, длинно, и я не возьмусь пересказать словами всё, что стояло в этом взгляде. Потом веки её пошли вниз, седация мягко добрала своё, и глаза, продержавшиеся открытыми четыре часа операции, закрылись.

Дорассекали смычку тел и закрывали два живота мы ещё два с лишним часа, двумя бригадами, каждая над своей девочкой, и на четырнадцатом часу настал момент, ради которого всё затевалось. Сдвоенный операционный стол расцепили. Скрипнули фиксаторы, два стола покатились в стороны, на метр, на два, и встали порознь.

Впервые в жизни этих девочек столов было два.

Финальные швы я накладывал уже на автомате, руки дошивали сами, по памяти мышц.

Сестра считала вслух инструменты и салфетки, по-китайски, размеренно, и в конце счёта сказала фразу, которую я понял по интонации раньше перевода. Всё сходится. В операционной стояла особая тишина, которая наступает после боя, когда никто ещё не верит, что можно выдохнуть, и все продолжают двигаться тихо.

На двух мониторах, разнесённых теперь по двум углам зала, шли две разные жизни. Два давления, сто десять у Мэй, девяносто пять у Лань. Два пульса, вразнобой, каждый в своём ритме. Девятнадцать лет одно сердце страховало другое через общую реку, и вот река разделилась, и каждый берег держал себя сам.

Люди вокруг шатались. В прямом смысле, молодой хирург у стены привалился лопатками к кафелю и сполз бы, если бы не сосед. Анестезиологи сидели на своих табуретах серые, со счастливыми глазами. Четырнадцать часов, две жизни, ни одной потери.

Я стоял над столом Лань. Чен стоял над столом Мэй.

Мы посмотрели друг на друга через зал, поверх масок, поверх двух столов, которые сегодня стали двумя. Говорить было нечего, всё, что мы могли сказать друг другу, было уже сказано руками, четырнадцать часов подряд. Чен медленно наклонил голову, и я наклонил свою.

У стены шевельнулась гора.

Хранитель Пекина, всю пересадку простоявший у дверей неподвижным камнем, повернулся к столам. Огромная чёрно-белая голова пошла вниз, ниже, ещё ниже, в поклоне, какого от существ такого размера не ждёшь, глубоком, до самого пола.

— Ты вернул им русла, Лукумон, — сказал он тихо, для меня одного. — Я твой должник.

Фырк внутри шумно, со всхлипом выдохнул и промолчал. Даже про утку.

А потом Хранитель убрал лапы с дверей.

Створки ожили, камень ушёл из них беззвучно, и они распахнулись, обе, настежь. Я развернулся, готовый увидеть парчу, мундиры и визг, и не увидел ничего из этого.

На пороге операционной стоял Император.

Один, без свиты, в простом тёмном, смятом за эти часы костюме, и по его лицу было видно, что все четырнадцать часов он провёл на нервах. А когда пришел сюда под эти двери, то штурм сановников сразу прекратился. Они разбежались. Отец, который девятнадцать лет боялся этого дня, перед самым концом стоял под дверью.

Он сделал шаг в операционную.

Я стянул перчатки, одну за другой, бурые от крови, и они шлёпнулись в таз. Император стоял между двумя столами и смотрел, поворачивая голову, с одной дочери на другую. Две девочки на двух разных столах, в двух разных углах зала, каждая под своим одеялом, на расстоянии, которого между ними не было девятнадцать лет.

Он подошёл к столу Лань и занёс ладонь над её волосами, над шапочкой, остановил руку в сантиметре, не касаясь, человек, которому объяснили про стерильность, и который держал это знание даже сейчас. Ладонь повисела в воздухе и легла обратно, вдоль тела.

Два монитора пищали вразнобой, каждый своё.

Они дышали.

Глава 15

Правитель стоял посреди операционной и не знал, куда идти.

Он сделал полшага к столу Лань, остановился, повернул голову к столу Мэй, снова к Лань, и я вдруг увидел это со стороны во всей простоте. Девятнадцать лет его дочери были в одном месте. Куда бы он ни шёл к ним, он шёл к обеим сразу, к одной кровати, к одному телу. Сегодня ночью маршрутов стало два, и человек, привыкший решать судьбы огромной страны, растерялся перед выбором из двух столов.

К Мэй он всё-таки шагнул первым, наверное, потому что её стол стоял ближе, и рука его пошла к её лбу, отвести прядь из-под шапочки, отцовским жестом. Операционная сестра мягко, двумя пальцами, с поклоном перехватила его запястье в ладони от кожи.

И человек, чьему слову подчинялись армии, покорно отступил на шаг, виновато кивнув ей.

Он постоял ещё, глядя на Мэй и на моих глазах происходило то, чего не увидишь ни на одном приёме. Государь превратился в отца. и оставался мужчина с серым от бессонной ночи лицом, у которого дрожали руки и который не знал, что ему разрешено в этой комнате, а что нет.