Узлы эти собирались и расходились быстрее, чем я успевал их считать. Кожа под моей ладонью обжигала, и жар шел не снаружи, а из глубины, от самых костей.
— Жив, — сказал я. — Но его переполняет мана, и у него сильнейший жар.
— Я чувствую, — тихо сказала Ася. Ее ладонь лежала на груди Семы рядом с моей и мелко дрожала. — Что нам делать?
Ответа у меня пока не было, но он уже оформлялся в голове.
Сверху, со ступеней, тяжело сошел Гельс. Он держался за голову над ухом и шел не по прямой.
— Господин Гельс. Вы меня видите? Голова цела?
— Ушиб. — Он отнял руку и посмотрел на пальцы. Крови на них не было. — Пустое. Что с ним?
— Плохо. Бегите наверх за целителем. Мы пока сделаем, что сможем сами.
Он не стал ни переспрашивать, ни спорить. Развернулся и пошел вверх через ступень, все еще придерживая висок ладонью, и вскоре его шаги стихли за золотой дверью.
Только теперь, глядя на то, как грудь Семы поднимается частыми короткими толчками, я вспомнил про часы. Лавка все это время была на связи, и я даже краем сознания слышал, что она что-то говорила, но в те секунды мне было не до нее.
«Лада. Что это за место?»
[Милый, наконец-то! Как он? Что с Семушкой?]
«Жив. В нем сейчас бушует вся та мана, что была в чаше, и я не знаю, что с этим делать. Говори все, что знаешь. Быстро.»
[Точно я не знаю, слышишь, точно не знаю! Но у Сергея Михайловича в одной из работ описано почти такое же место. Он называл его святилищем жизни. Их строили на истоках жизни, это артефакты Серебряного века, их природу никто объяснить не смог. Исток вмурован в породу и тянет из земли энергию природы, всегда, без остановки. Апостофин участвовал в раскопках такого святилища, еще когда служил при дворе. Он писал, что все было точь-в-точь как у вас, только отделка не зеленая, а синяя.]
«А чаша?»
[Чаша и есть накопитель. В ней энергия природы собиралась, и люди спускались к ней за здоровьем: она укрепляет тело, лечит, продлевает годы. Апостофин писал, что это не опасно. Но, милый, тут ведь никого не было больше века! Она все это время копила и копила, ее никто не расходовал. Того, что полезно глотками, там скопилось целое море. Для живого тела это уже не лекарство, это яд.]
Я смотрел на Сему, и в голове у меня вспыхнула дурацкая мысль. Он словно только что за один раз съел и переварил кусок урана. Энергия, которой человеку отпущено поглощать крохами, влилась в него вся сразу, и теперь его тело держало в себе то, что не могло даже в теории.
— Ася. — Я поднял голову. — Мана в нем не заклинание и не проклятие, это чистая энергия природы, ее просто слишком много. Ты можешь вытянуть из него жизненную силу? Как тогда, с Василисой. Вытянуть и выпустить в пространство, пока она его не сожгла.
Ася кивнула.
— Могу попробовать. Мне нужен мой чемоданчик.
Чемоданчик остался наверху, у брошенного верстака, там, где она сидела с журналом. Она взлетела по ступеням, пропала в темноте за краем фонарного света и вернулась быстрее, чем я успел бы сосчитать до тридцати. На колени рядом с Семой она опустилась уже с двумя кинжалами в руках: серебряным и золотым, теми самыми.
— Слушай меня. — Она говорила быстро, раскладывая на ступени чистую тряпицу. — Это будет очень сырой вариант. Без круга, без свечей, без подготовки, вообще без всего. Эффективность будет низкая, стабильность еще ниже, и в любой момент все может сорваться. Но готовиться нам некогда, он не доживет. Поэтому я рассчитываю на тебя. Как в тот раз.
— Я помню, что делать, — кивнул я.
Серебряным кинжалом она надрезала Семе лоб, коротко, поперек, потом рванула ворот его рубахи и провела вторую черту над сердцем, ровно настолько, чтобы выступила кровь.
Кровь показалась темной, почти черной, и даже она в свете фонаря отливала зеленью. Золотым кинжалом Ася полоснула себя по обеим ладоням. Кинжалы легли на тряпицу, Ася прижала одну ладонь ко лбу Семы, другую к его груди и закрыла глаза.
Я встал позади нее на колено и положил руки ей на плечи.
[Милый, я с вами. К сожалению, только мысленно. Терпи, милый. Терпи и держи ее.]
«Знаю».
— Начинай, Ася.
Ритуал занялся не сразу. Несколько долгих мгновений не происходило ничего, только Ася дышала все глубже, а потом я ощутил, как между ее ладонями и телом Семы натянулись нити.
Сравнивать с прошлым разом было бессмысленно. Тогда, с Василисой, сила уходила медленно, каплями, целых десять минут. Здесь хлынул поток. Мана рванулась из Семы в Асю, из Аси в меня, сквозь меня в пространство, и на первом же ударе этого потока я вспомнил, что, не являясь колдуном, энергия природы для меня — это пытка.
Ася держалась лучше меня. Ей не было так больно, ее тело было привычно природной силе, но на ней лежал весь контроль: сколько взять и куда направить, где придержать поток, а где дать ему волю.
Я чувствовал, как под моими ладонями каменеют ее плечи и как дрожь из рук расползается выше, к лопаткам. Дышала она все реже, с усилием, будто на каждый вдох приходилось отдельно решаться.
Сколько это длилось, я не знал. В какой-то момент поймал себя на том, что не помню, как зовут Гельса. Потом на том, что не понимаю, где верх. Ало-зеленые сполохи ходили уже не под кожей Семы, а по краю моего собственного зрения, и я успел еще подумать, что нельзя, что если я отпущу, то Ася останется одна.
На этом мысли кончились. Тело решило за меня: пальцы разжались сами, ступени качнулись навстречу, и меня не стало.
* * *
В себя я приходил долго и по частям.
Сначала был потолок: белый, с лепным карнизом, освещенный дневным светом. Потом пришло тело, и лучше бы не приходило. Каждая мышца ныла так, будто накануне я весь день таскал мешки, в голове стояла вязкая муть, а руки, когда я попробовал ими шевельнуть, послушались с опозданием, нехотя, как чужие.
Я лежал в постели, в своей гостевой комнате особняка Гельса, раздетый и укрытый. За окном стоял день. Я попробовал позвать кого-нибудь и обнаружил, что не могу: из горла вышел только сухой шелест. Оставалось лежать и ждать, пока тело вспомнит, как им пользоваться.
На это ушло, по моим прикидкам, около получаса. Наконец мне удалось приподняться на локте и произнести вслух что-то членораздельное. Дверь открылась почти сразу: молоденькая служанка, дежурившая, видимо, прямо в коридоре, заглянула, ахнула, и каблучки ее тут же простучали прочь по коридору. А через пару минут в комнату вошел Гельс.
Выглядел он невыспавшимся. Над ухом, там, где вчера была его ладонь, темнел наливающийся кровоподтек. Он придвинул к кровати стул и налил мне воды из графина на тумбочке.
— Пейте. И не тратьте силы на вопросы, я расскажу все сам.
Я выпил полстакана, и это оказалось отдельной работой.
— Когда я вернулся с целителем, вы все трое лежали без сознания, рядом, друг подле друга. Мы перенесли вас наверх, в дом, и с тех пор при каждом из вас дежурят. Сейчас утро, вы проспали остаток ночи. Очнулись первым.
Он подлил мне воды.
— Госпожа Ася вне опасности. Целитель говорит, у нее глубокое истощение, и только. Она должна очнуться в ближайшее время. А вот Семен… — Гельс помолчал. — С ним тяжело. Жар не сбивается ничем, целитель пробовал все, что знает. И в теле у него, по его словам, продолжает буйствовать мана. Лечить его магией целитель не может вовсе: его собственная мана просто не проходит внутрь, её словно отбрасывает. А как лечить такое лекарствами, не знает ни он, ни кто-либо еще. Он честно сказал мне, что с подобным не сталкивался ни разу за тридцать лет практики.
Я слушал и держал стакан двумя руками, потому что в одной он у меня ходил ходуном.
