«Прости, Лада. Твой сюрприз посмотрим потом, вместе с Семой».
[Даже не вздумай извиняться. Иди. Я уже подсветила тебе полку.]
В библиотеке над одним из стеллажей через монокль теплился ровный золотистый свет. Я подтащил лестницу, поднялся и повел пальцем по корешкам. И нашёл его.
Глава 18
Толстая книга в бурой коже, без тиснения на корешке, только на первом листе рукой Апостофина стояло: «Записи о предметах, не поддающихся объяснению. Том второй». Я снес ее вниз, на прилавок, под лампу, и открыл оглавление.
[Ищи по слову «святилище», милый. Он их так и называл.]
Глава нашлась ближе к концу, между рассуждением о поющих камнях Приморья и описанием зеркала, которое отражало комнату с опозданием на час. «О святилищах жизни и истоках, на коих они стоят». Двадцать шесть страниц убористого почерка с чертежами на полях.
Читал я медленно. Почерк у Апостофина был стремительный, со срезанными окончаниями, и через каждые несколько строк приходилось возвращаться и перечитывать.
Первые страницы легли ровно на то, что мы видели: круглый зал, кольца амфитеатра, чаша по центру. Даже золотую дверь с сеткой он описал, слово в слово нашу, только у его святилища отделка была синей, как и говорила Лавка. Чертеж на полях можно было прикладывать к моей памяти как кальку.
А дальше шла история. Святилища строили при истоках жизни: артефактах, чью природу не смогли объяснить. Исток вмуровывался в породу и тянул из земли энергию природы. Чаша служила накопителем: люди спускались к ней за здоровьем и годами жизни.
На шестнадцатой странице я остановился и перечитал абзац трижды.
Апостофин писал: порция накопленной силы не всякому была по телу. Старикам и слабым здоровьем случалось зачерпнуть больше, чем они могли вместить, и тогда сила, не найдя себе места, начинала жечь изнутри.
Для таких был ритуал стабилизации маны в теле. Ванна с водой, в воду крошатся травы, перечень прилагался, вода кипятится до крепкого настоя, «до чая», остужается, и пострадавший погружается в нее целиком. По мере того как отвар отдает себя, воду меняют на свежую, и так до исхода.
Про исход Апостофин писал без утешений. Все решало само тело: достаточно крепкое переварит силу, мана уляжется в русла, человек очнется. Слабое сгорит в худшем смысле слова. Промежуточных исходов раскопанные записи не знали ни одного.
И ниже, мелко, на полях, его же рукой: «Обманчиво затишье: тело копит силы к последней схватке, и чем дольше тишь, тем ближе буря».
Я посмотрел на часы. Начало седьмого вечера. Мы попали под удар святилища где-то в районе десяти вечера вчерашнего дня, и все это время Сема лежал у Гельса, а его тело молча копило беснующуюся ману.
Я переписал перечень трав на чистый лист, сверяясь по два раза, сунул лист за пазуху и снял с крюка куртку.
«Магографная станция еще работает, не помнишь?»
[До восьми. Беги, милый. Я пока посчитаю, что из трав уже есть у нас.]
До станции я добежал за десять минут и продиктовал текст прямо у окошка, не заполняя бланка черновиком.
«Особняк Гельса, для Аси. Нашел у А. способ. Ритуал делаем в Лавке. Семе грозит ухудшение, стабильность обманчива. Выезжайте немедленно, как только целитель разрешит перевозку. Все готовлю здесь. Петр.»
Приемщик пересчитал слова, покосился на меня поверх очков.
— Срочным тарифом?
— Самым срочным, какой есть.
Из станции я вышел с квитанцией в кулаке и списком в голове. Лавка уже разложила его для меня по полочкам.
[Из одиннадцати трав шесть есть. Четыре из пяти можно будет скорее всего купить в большинстве лавок. А вот про последнюю, корень громницы, я не слышала с самого пробуждения.]
«Сначала ванны. Потом травы. Громницей займемся, когда все остальное будет стоять в зале.»
Скобяная торговля на Мятлева ещё не закрылась: приказчик как раз возился с засовом, когда я вошел и с порога сказал, что мне нужны две самые большие чугунные ванны, какие есть на складе, и нужны сегодня.
— Сегодня? — Приказчик посмотрел на улицу, где уже зажигали фонари. — Помилуйте, доставка с утра.
— Доставка сейчас. Плачу за ванны, за ломового и за то, что вы закроетесь на час позже. Назовите цену сами.
Цену он назвал с запасом, проверяя, и я согласился не торгуясь. Через полчаса обе ванны, лоснящиеся, в стружке, лежали на ломовой телеге, и возчик увязывал их веревкой.
— Куда везти, барин?
— Лавка чудес на Тихом канале. Заносить в зал, я покажу куда.
— Знаю такую.
Заносили втроем: возчик, приказчик, отправленный со мной «проследить за товаром», и я. Дверь Лавка распахнула перед нами заранее, и в зале уже горел свет во всю.
Ванны встали рядом, головами к прилавку. Я расплатился с обоими, добавив сверху за беспокойство, а потом вышел вместе с ними и поспешил к аптекарским лавкам.
Горицвет взял в первой же, сушеный, весь запас, что у них был. У Глазова, куда я поспел за четверть часа до закрытия, нашлись болотный корень, сон-трава и мокрица. Сверх списка я взял еще две травы, которые у нас были в небольшом количестве: менять воду предстояло не раз и не два, и запас лишним быть не мог.
Про корень громницы ни там, ни там, никто не знал. Это явно было лишь что-то очень редкое, либо почти вымершее со времен службы Апостофина.
[У меня есть только один вариант, где она гарантированно есть. У того, кто выращивает редчайшие травы просто в качестве хобби.]
«Вешний.»
[Вешний.]
Дом Аркадия Вешнего стоял за высоким глухим забором, как и в прошлый мой визит, похожий скорее на оранжерею.
Я постучал. Подождал. Постучал снова, дольше. Потом перестал делать паузы и стал просто бить кольцом о пластину, размеренно, удар за ударом, без злости и без остановки.
Загремел засов, и дверь открылась. Вешний стоял на пороге в стеганом халате поверх рубахи, со свечой в руке, и смотрел на меня без всякого удивления, только чуть щурясь от света фонаря.
— Господин Воронов. Часы у вас, я знаю, отменные. Что же они вам не подсказали, который час?
— Подсказали. Мне нужен корень громницы, Аркадий Силыч. Столько, сколько у вас есть.
Он не спросил, с чего я взял, что громница у него есть. Он поднял свечу чуть выше, посмотрел мне в лицо внимательнее, и что-то он там прочел, потому что посторонился.
— Входите. На пороге такое не обсуждают.
В доме пахло сушеными травами и воском. Вешний провел меня в кабинет, где вдоль стен стояли шкафы с застекленными дверцами, зажег вторую свечу от первой и сел за стол, запахнув халат.
— Громница. — Он произнес это слово со вкусом. — Столько, сколько есть. А есть у меня, к слову, немало. И нужна она вам не к утру, а сию минуту. — Он сложил руки на столе. — Стало быть, случилась беда, в которой громница оказалась незаменимой.
— От этого корня зависит человеческая жизнь. Это все, что вам нужно знать. Назовите цену.
— Цену. — Вешний улыбнулся одними углами рта. — Деньги мне не нужны, у меня их достаточно. А вот услуга артефактора вашей руки, это вещь, которую за деньги как раз не купишь. Давайте так: я отдаю вам громницу, всю, что есть, а вы поможете мне с одним делом. Скоро осень, а отопление у меня в оранжерее…
— Аркадий Силыч. — Я оборвал его, и он замолчал с приподнятыми бровями. — Я сделаю вам отопление, какое скажете. Осмотрю, рассчитаю, поставлю. Но это потом. Сейчас: корень. Каждый час может стоить жизни, я не преувеличиваю и не торгуюсь. Сначала громница, условия потом.
Вешний откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с новым любопытством.
