Не стихало, нет. Но узлы, которые метались по телу без всякого порядка, начали цепляться за впитанное, замедляться, успокаиваться.
— Идет процесс, — сказал я. — Медленно, но идет.
— Медленно — это как раз правильно. — Ася опустилась на табурет у изголовья, не сводя глаз с лица Семы. — Быстро такое не делается. Быстро он бы не пережил.
[Теперь это надолго.]
Надолго. Я посмотрел на вторую, пустую ванну, на кули с травами, которых должно было хватить на неделю смен, на Асю, которая уже устраивалась у изголовья как человек, не собирающийся никуда уходить.
— Будем смотреть за ним по сменам. Дежурим по очереди, иначе свалимся оба. Я первый, ты после обеда, а сейчас иди отоспись после дороги.
Она помолчала, но потом кивнула.
— Ладно. Петр… позови Варю. Хотя бы на кухню и на посылки. Вдвоем мы не вытянем.
— Позову. И Илью: у него до сентября никаких занятий.
— Вот и хорошо.
Так начался первый день ожидания.
Глава 19
Людей Гельса я отпустил на второй день, с благодарностью и письмом для их хозяина. Вместо них пришли свои.
Варя явилась часов в десять, через час после посланной мной записки, в рабочем платье, с Хоней, и с порога взяла на себя кухню и все то, о чем мы с Асей забывали. Хоня первым делом обошел ванну по кругу, обнюхал свесившуюся руку Семы и улегся на лавке у его изголовья. С этой лавки он в последующие дни почти не уходил.
Илья пришел к вечеру того же дня и с ходу спросил, чем помогать. Я выдал ему главу Апостофина, и вскоре у него был вычерчен график: часы смен воды, расход трав по кулям, отдельной строкой отметки о приступах. График он повесил на стеллаж, и мы быстро начали жить по нему.
Смены поделили так: Ася при Семе с утра, я с обеда до ночи, ночь пополам, кто на ногах. Варя кормила всех четверых и еще дважды в день меняла Асе повязки на ладонях: порезы от колдовского кинжала заживали плохо. Ася терпела эти перевязки со стиснутыми зубами, и однажды я услышал из кухни их вполголоса:
— Больно же! — жаловалась Варя.
— А не будешь тайком таскать ведра в ванну. Сиди. Дуй на ладонь и сиди.
Сема боролся.
Иначе это назвать было нельзя. Ему становилось то лучше, то хуже, волнами, без всякого расписания. Утром он лежал в отваре тихо, и узлы маны под моноклем стояли почти смирно, к полудню его начинало трясти, вода шла рябью, сполохи под кожей учащались, и Ася садилась ближе, к самому борту. Потом отпускало. Потом накатывало снова.
— Он справляется? — спросил я ее на третий день, когда мы сменялись.
— Не знаю. — Она вытерла руки полотенцем. — Честно, Петр: не знаю. Он держится. Мана не растет, но и не спадает. Нет смысла вести подсчет очков, однажды это решится разом. В одну сторону или в другую.
Воду меняли каждые полдня, когда отвар выцветал и переставал отдавать взвесь. Процедура была быстро отработана: мы с Ильей набирали свежую воду во второй ванне и отбирали травы по списку, Ася крошила их и кипятила, остужала Лавка.
Потом мы вчетвером перекладывали Сему из старой воды в новую, и он, не просыпаясь, каждый раз коротко вздрагивал всем телом, когда его касался свежий отвар. Старую воду я ведрами выливал в душ.
Все эти дни, естественно, мы не торговали. На двери висела табличка «Закрыто по семейным обстоятельствам». Сама Лавка следила за Семой каждую минуту и будила нас раньше любого приступа.
Родителям Семы я отправил магограмму в первый же день. Составлять ее было сложнее, чем любое деловое письмо в своей жизни, и все равно вышло коротко: на одном из заданий Семен подвергся воздействию опасной маны, состояние очень сложное, сделано и делается все возможное, но есть риск необратимых последствий. Подслащивать пилюлю я не имел права.
Ответ пришел быстро, всего одной строкой.
«Выезжаем первым дилижансом. Марфа, Григорий».
И все. Ни вопросов, ни упреков. Я перечитал строку трижды, сложил бланк и убрал в нагрудный карман. Дилижанс из Новограда шел три-четыре дня, в зависимости от погоды, и я поймал себя на том, что не знаю, чего хочу больше: чтобы они успели или чтобы не успели.
— Что пишут? — спросила Варя, ставя передо мной тарелку.
— Что едут.
Она села напротив со своей тарелкой, вздохнула тяжело. Ничего не сказала.
* * *
Это случилось в ночь с третьего дня на четвертый, пока я спал: до трех дежурила Ася. Разбудила меня Лавка раньше, и по одному ее тону я все понял прежде слов.
[Милый, вниз! Быстро! Началось!]
По лестнице я слетел босиком, на ходу натягивая рукав халата. В зале горели все лампы, и первое, что я увидел, была вода. Она была везде: полванны выплеснуто на пол, лужа расползлась до прилавка, и в этой луже стояла Ася. Стояла в стороне от ванны, прижимая ладонь к скуле, и не подходила ближе.
В самой ванне бился Сема.
Его мотало из стороны в сторону, борта гудели под ударами, вода вылетала веером при каждом рывке. Глаза у него были открыты и пусты, сполохи под кожей шли уже не пятнами, а сплошными полосами, ало-зеленые, во всю руку, во всю грудь.
— Ася! — Я перехватил ее за плечи, развернул к свету. Под ее ладонью, на скуле, наливалась ссадина. — Что с тобой?
— Ничего. — Она отвела мою руку. — Пройдет.
[Он достал ее кулаком, милый. Она меняла ему полотенце под головой, а он ударил. Он не видел, он без сознания, он не виноват!]
— Знаю, что не виноват, шутишь, что ли? — сказал я вслух, Асе и Лавке разом. — Ася. Что мы можем? Говори, что делать.
Она посмотрела на меня, и я уже знал ответ раньше, чем она качнула головой.
— Ничего. — Голос у нее был ровный и страшный этой ровностью. — Все, что можно было сделать, мы сделали. Теперь либо он, либо она, — кто «она», я не стал уточнять. — Нам остается смотреть.
Буйство нарастало. Сема выгнулся, ударил затылком в свернутое полотенце, борт ванны отозвался долгим гулом, и следующим рывком он свалил ванну набок. Чугун грохнул об пол, остатки отвара пошли по залу темной волной. Сема вывалился на доски, в лужу, и продолжал биться уже там, на полу, среди травяной гущи.
Я сделал шаг к нему, и Ася повисла у меня на локте.
— Не смей! Он тебя сломает и не заметит!
Она была права. Даже вдвоем мы не удержали бы и его руку. Оставалось то, что она сказала: смотреть. Это была одна из самых длинных минут в обеих моих жизнях.
Сема бился в конвульсиях на полу, в луже, среди рассыпанной травы, и тело его горело изнутри ало-зеленым, уже не сполохами, а ровным светом, будто под кожей у него зажгли лампу.
Хоня, вздыбленный, орал с верхней полки. Ася стояла рядом со мной, вцепившись в мой локоть обеими руками, и губы у нее шевелились: она просто повторяла его имя.
А потом свет начал гаснуть.
Сначала я не поверил и решил, что у меня плывет в глазах. Потом увидел ясно: полосы под кожей тускнели, распадались на пятна, пятна на искры. Рывки становились реже и мельче. Сема еще раз дернулся всем телом, выдохнул, длинно, со стоном, и затих. Грудь его поднялась. Опустилась. Поднялась снова, ровно.
[Милый… Милый, она улеглась! Мана улеглась, я вижу русла! Она течет, как у обычного человека!]
У меня подогнулись колени, и я не сразу понял, что это от облегчения.
Мы подошли к нему вдвоем, по воде. Я присел, нащупал пульс: тяжелый и редкий, но ровный. Оттянул веко: зрачок сжался от света, как положено. Перстень показывал то же, что кричала Лавка: мана лежала в руслах. Усталая, взбаламученная, но на своих местах.
— Все, — сказал я не столько кому-то, сколько просто в пространство. — Схватка кончилась. Он выиграл.
Ася опустилась в лужу рядом с ним, и приложила ухо к его груди. Слушала долго. Потом села и вытерла лицо ладонью, размазав по щеке травяную крошку.
