Тащить его наверх нечего было и думать. Мы кое-как, за плечи, понемногу, оттянули его из лужи к сухому месту, я принес с лавок тюфяк и подсунул под него сколько получилось, Ася укрыла его двумя одеялами.
Потом мы прибрали, что смогли. Подняли и отставили ванну, согнали воду тряпками к порогу; травяную гущу Ася собрала в ведро. Работали молча, и обоим было понятно, что никто из нас спать не пойдет.
Остаток ночи мы просидели рядом с ним на полу, привалившись к прилавку, и Лавка каждые полчаса, не дожидаясь вопроса, повторяла нам одно и то же слово: все ровно. Под утро, когда окна начали сереть, Сема вдруг сморщился, пожевал губами. Потом открыл глаза, посмотрел в потолок. Потом на нас.
— Ась, — сказал он сипло. — А поесть есть чего?
Ася подскочила, упала ему на грудь и разревелась в голос, не сдерживаясь и не пытаясь. Сема удивленно поднял тяжелую руку и положил ей на спину.
— Ты чего… Ась. Ты чего. — Он повел глазами по залу, по ванне у стены, по мокрому полу, по мне. — А чего я на полу-то?
— Потом расскажем, — сказал я. — Все потом.
Он попробовал приподняться на локте, не смог и лег обратно, чему, кажется, сам не сильно огорчился.
[Семушка. Семушка, родной, с возвращением!]
— Хозяюшка… — Сема заулыбался, широко, всем своим осунувшимся лицом. — Здравствуй.
Я сидел рядом на полу, смотрел на них обоих, слушал, как ревет в голос Ася, и грудь мою отпускало с каждым выдохом.
Справились.
* * *
Сема честно попробовал подняться наверх по лестнице и честно сдался на третьей ступеньке. Остаток лестницы он одолел, повиснув на нас с Асей, и у двери его комнаты взмок не он один. Уложили, подоткнули одеяло.
А дальше Сема ел. Благодаря прошедшей через него магии проблем с желудком не ожидалось, как могло быть после обычной комы. Я носил подносы и уносил пустую посуду, и за четыре часа он убрал в себя кастрюлю щей с половиной каравая и сковороду жареной картошки с салом; следом ушла гречка в количестве, которое никто уже не считал, и банка варенья. В общем и целом килограмма четыре, если считать с хлебом.
Температура его спала очень быстро, по его заверениям ничего не болело. Лишь руки дрожали: слабость оставалась во всем теле, хотя питаться это ему не мешало.
— Петр Алексеевич, — виновато сказал он, когда я принес третий поднос. — А хлеба еще можно?
— Конечно, можно, — улыбнулся я.
[Пусть ест, милый, пусть ест! Я на него насмотреться не могу!]
Но долго продолжаться такое тихое и комфортное умиление не могло. В четверть третьего дверь Лавки распахнулась и в лавку ворвалась Марфа Ильинична. За ней, пригнувшись в проеме, шагнул Григорий Петрович с дорожным мешком на плече.
— Где Семен? — сказала Марфа Ильинична с порога, вместо здравствуйте, но я ее за это не осудил.
— Наверху, в своей комнате. Жив, в сознании, идет на поправку.
Она уже исчезла. Григорий Петрович опустил мешок у прилавка, посмотрел на меня секунду, кивнул и пошел следом.
Вскоре сверху ударил голос Марфы Ильиничны, сначала одно только «Сема!», потом причитание без разбора слов, потом сквозь него пробились два голоса потише, Семин и Асин. Скрипнула кровать. Что-то упало и покатилось, кажется, ложка.
Я остался внизу. Мне было там не место. Я взял тряпку и принялся протирать прилавок, который в этом не нуждался.
[Милый. Не грызи себя.]
«Он поехал со мной. Этого достаточно.»
[Он поехал с тобой, потому что хотел. Но ладно. Молчу. Третья доска слева, там пятно старое.]
Спустились они где-то через час. Марфа Ильинична первой, с сухими уже глазами, и села на стул у прилавка. Григорий Петрович встал у нее за плечом.
— Рассказывайте, Петр Алексеевич, — сказал он. — Что там было. Все как есть.
Я рассказал. Без прикрас, но и без умалчивания деталей. Марфа Ильинична ахала на каждом повороте, прижимая ладонь к груди, а на словах про яд закрыла ладонью рот и так дослушала до конца. Григорий Петрович не издал ни звука.
— Он нас спас, Марфа Ильинична. Как минимум одного из тех, кто там был, но, возможно, пострадали бы мы все.
— Значит, так. — Марфа Ильинична опустила руку и выпрямилась на стуле. — Спасибо вам, Петр Алексеевич, что выходили. От матери спасибо. Но я больше не хочу, чтобы он у вас работал. Мы заберем его домой, как только он поправится.
Григорий Петрович молчал и смотрел на меня поверх ее головы. Ни слова упрека мне так и не сказали, но от этого было будто бы только хуже.
— Я Сему не держу, — сказал я. — Не держал и держать не собирался. И скажу честно: может, после такого ему и правда лучше домой, в Новоград. Отъестся, отоспится…
— Никуда я не поеду.
Дверь второго этажа стукнула, и на площадку лестницы, держась одной рукой за перила, а другой за плечо Аси, вышел Сема. В исподней рубахе, осунувшийся, с серым еще лицом, но на ногах.
— Семен! Ты почему встал! — Марфа Ильинична поднялась со стула. — Ляг сейчас же!
— Мам. Погоди. — Он сказал это негромко, но она замолчала. — Я все слышал. Никуда я не поеду. Я остаюсь тут, работать с Петром Алексеевичем.
— Сема, сыночка, да ты же чуть…
— Мам. — Он перехватил перила покрепче. — Работать сюда я пошел сам. Меня никто не звал и не тянул. Значит, и все, что со мной на этой работе случается, моя ответственность. Не Петра Алексеевича. Моя.
Он перевел дыхание.
— Ты пойми. Лавка эта, работа здесь, это самое чудесное, что со мной в жизни было. Кроме Аси. А Аси у меня без Лавки и без Петра Алексеевича тоже бы не было. Все, что у меня сейчас есть, вся моя жизнь, какая она есть, она отсюда и здесь. И если завтра опять придется выбирать, им погибать или мне, я опять выберу то же самое. Не задумаюсь ни на миг. А вам с батей придется с этим смириться. Простите меня, но придется.
Марфа Ильинична набрала воздуху, и тут ей на плечо легла рука Григория Петровича.
— Марфа. — Он сказал это ровно, как гвоздь вбил. — Он решил. Не отбирай у парня его решение.
У нее задрожали губы. Она обвела зал глазами, ища, за кого ухватиться, и ухватилась за Асю.
— Асенька… Ну хоть ты ему скажи. Тебя он послушает. Ты же за него боишься, я же вижу.
Ася медленно развела руками и опустила их.
— Боюсь, Марфа Ильинична. Очень боюсь. И я бы тоже хотела, чтобы он больше никогда не рисковал. Но я выбрала его вот такого. Значит, принимаю и его решения. Все, какие есть.
— Петр Алексеевич… — Марфа Ильинична повернулась ко мне, и в голосе ее осталась одна мольба. — Ну хоть вы. Вас он слушает сейчас, кажется, больше отца родного. Откажите ему от места, и делу конец.
Проще всего было бы соврать ей что-нибудь мягкое. Я не стал.
— Не откажу, Марфа Ильинична. Простите. Это его выбор, и я его уважаю. Одно обещаю: беречь его буду как себя. Лучше, чем себя.
Она обвела глазами нас троих. Потом лицо ее сломалось, она всхлипнула в голос, развернулась и пошла к двери, вслепую, задев бедром угол прилавка.
— Мам!..
Сема дернулся за ней, всем телом разом, и площадка лестницы ушла у него из-под ног.
То, что было дальше, я сам не до конца понял. Сема пролетел через весь зал, метров пять по воздуху, крутанувшись через голову и врезался в стену над входной дверью вверх ногами, под самым потолком. Посыпалась штукатурка. Оттуда он обрушился вниз, головой прямо на ступени у порога.
— СЕМА!!!
Марфа Ильинична бросилась к нему с воплем и осеклась. Сема уже поднимался со ступеней сам. Просто встал, повел шеей, поднял руки и осмотрел их с обеих сторон. На стене над дверью остался вмятый след.
В зале стало очень тихо. Марфа Ильинична застыла с протянутыми руками. Григорий Петрович шагнул было вперед и остановился на полушаге, Ася наверху вцепилась в перила.
