— Деньги зачем?
Санёк снова оглянулся.
— У них сестра младшая болеет, дядь Игорь. Врачи-знахари цену ломят, а родители не тянут. Они парни-то неплохие вообще! — взволнованно добавил Саша. — Вы в полицию не пойдёте, а? Они ж хорошие пацаны, просто беда…
Я посмотрел на воду. По Фонтанке неспешно проплывал речной трамвай. Хорошее утро. Солнце, свежесть, и вот такие новости.
— Ладно, передай этим… — невольно улыбнулся, — Карасю и Тарасю: пусть приходят ко мне вечером с повинной. Поговорим. Решим.
Санька выдохнул так, будто с него сняли пудовый мешок.
— Спасибо, дядя Игорь! Я им скажу! Они придут, обязательно придут! — развернулся и побежал по набережной в направлении Невского, на ходу оборачиваясь и лыбясь во весь рот.
Я покачал головой и пошёл в дом.
На кухне за столом уже сидел бодрый Красин. Он задумчиво глядел в окно. На плите закипал чайник.
— Доброе утро, — сказал я, доставая сковородку. — Яичницу будете?
— Буду, — кивнул он.
Пока шипело масло, я нарезал хлеб, достал из шкафа остатки сушек, что покупали с Петром после первого задержания музыканта. Красин взял одну, покрутил в пальцах.
— Давно я таких не ел. Дома, в детстве, у бабушки были.
Я промолчал. Не хотелось думать, какое у него «дома», и есть ли оно вообще.
Мы позавтракали и спустились в гараж.
— Вам с контрабасом опять в коляску? — спросил я, открывая ворота.
— Нет, я на скрипке играю.
— А контрабас зачем?
— Практикуюсь, — мужчина дурашливо пожал плечами, и я невольно улыбнулся.
До Александринки докатили минут за десять. Проскочили мимо величественного фасада Императорской библиотеки, замершей рядом со зданием театра.
Я припарковал мотоцикл у служебного входа. Красин с кряхтением выбрался из люльки, разминая ноги.
— Спасибо, Игорь Юрьевич.
— Во сколько забирать?
— Если не сложно, то в семь.
Я кивнул, провожая попаданца взглядом.
Рука уже потянулась к ключу зажигания, но замерла. Профессиональное чутьё сработало набатом. Я остался в седле, не трогаясь с места, и начал медленно осматривать улицу.
Подозрительный мужчина стоял у газетного киоска на углу. Высокий, в светлом клетчатом костюме. Скандинавский тип. Он держал в руках газету, но смотрел не в неё, а на театр. На то место, где только что скрылся Красин.
А не тот ли это сосед с Пяти углов?
Я завёл мотоцикл и резко крутанул руль, дал газу и рванул в обход квартала, чтобы подобраться к киоску с другой стороны. Через минуту я вылетел на нужное место, но мужчины не было. Только продавщица раскладывала журналы.
— Где мужчина, который здесь стоял? Высокий, светлый, — спросил я, сунув ей под нос удостоверение.
Женщина испуганно заморгала.
— Был… только что… ушёл.
— Куда?
— Не знаю, — женщина пожала плечами. — Я не смотрела.
Выругался про себя. Осмотрел тротуар, заглянул в ближайшую подворотню — пусто. Мужчина исчез.
Зато у края тротуара, там, где он стоял, лежал окурок. Я присел, взял его двумя пальцами. Папироса незнакомой марки — тонкая, с золотистой полоской у фильтра. На боку крошечные буквы латиницей: «Karjala». Финская.
Я повертел окурок в пальцах и сунул в карман.
Вот только попадись мне ещё раз!
Выжал газ и направился в орден.
К Гатчинскому дворцу я подъехал около одиннадцати утра, позже обычного. Охранник на КПП козырнул, но пропуск проверил. Я припарковал мотоцикл на стоянке, поднялся на третий этаж и толкнул дверь кабинета. Замер на пороге.
Кабинет сиял чистотой. Не той привычной, казённой, когда папки лежат ровными стопками, а пыль вытерта с подоконников. Нет, здесь было что-то другое. Стол, который последние полгода служил складом для старых дел, черновиков и прочего хлама, теперь сверкал полировкой. На нём аккуратными стопочками лежали папки, каждая подписана, каждая с ярлычком. Ручки и карандаши стояли в стаканчике, остро заточенные. Даже лампа была протёрта до блеска.
За этим столом сидела Мария Черкасова.
Она подняла на меня взгляд — спокойный, ровный, без тени смущения.
— Доброе утро, Игорь Юрьевич.
Я медленно перевёл дух.
— Мария… — голос прозвучал на удивление ровно. — Где мои документы?
— Всё систематизировано, — она указала на стеллаж у стены. — Текущие дела на верхней полке, раздел «особо важные». Ваши личные записи в синей папке, третья слева. Я подписала всё, разложила по алфавиту и хронологии. Так удобнее работать.
Я неверящими глазами оглядывал свой кабинет. Ну вот скажите, за что мне это наказание?
— Да, и среди ваших бумаг я обнаружила запрос из Мурманска, — не меняя тона, добавила девушка. — Он лежал под черновиками мартовских отчётов. Судя по штампу, срок ответа истёк три дня назад.
Я подошёл к стеллажу, вытащил синюю папку. Раскрыл. Мурманский запрос лежал сверху, аккуратно, с закладкой. Я посмотрел на дату. Она была права.
Раздражение не исчезло, но как-то само собой сместилось, стало тише что ли.
— Мария, — сказал я, закрывая папку. — Мне было удобнее, когда я знал, где что лежит. Даже если вам это кажется бардаком. В следующий раз, прежде чем наводить «порядок» на моей территории, извольте спросить.
Она чуть заметно приподняла бровь, но промолчала. Только кивнула.
Я выдохнул, заставляя себя успокоиться. Подошёл к чистому столу, сел. Черкасова в это время сосредоточенно разбирала бумаги, старательно делая вид, что ровным счётом ничего не произошло. Только тихий шелест листов нарушал установившуюся в кабинете тишину.
В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл Пономаренко.
— Воронов, — он скользнул по мне взглядом и сразу уставился на напарницу. — Как у вас дела, баронесса? Осваиваетесь?
Мария поднялась, коротко, по-военному отчеканила:
— Всё хорошо, Евгений Анатольевич. Работаем.
Пономаренко ждал. Видимо, надеялся услышать жалобу, конфликт, что-то, за что можно зацепиться. Но девушка молчала, и в кабинете повисла пауза.
Я наблюдал за заместителем начальника. Рука его машинально дёрнулась к пуговице на мундире, но тут же остановилась, пальцы сжались в кулак. Он сдержался. Посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но передумал, резко развернулся и вышел, не попрощавшись.
Проводил его взглядом и усмехнулся про себя. Интересно, кто же так держит Пономаренко, что он научился контролировать рефлексы даже при мне?
Мария села обратно.
Я откинулся на спинку стула, осмотрел прибранный кабинет. Надо отдать Черкасовой должное: чистота была идеальной. Даже мои карандаши, которые вечно валялись где попало, теперь стояли ровным строем.
В дверь снова постучали, и на пороге появился Павлик Киселёв.
Он, как всегда, влетел в кабинет сломя голову и только у стола заметил Черкасову. Замер, уставился на неё круглыми глазами, потом перевёл взгляд на меня.
— О, Игорь, привет! — выпалил он. — А это… это кто?
— Напарник, — коротко ответил я. — Мария Ивановна Черкасова.
Павлик ещё раз глянул на неё, кивнул, но спрашивать ничего не стал. Вместо этого вытащил из кармана небольшую вещицу, размером с двухрублёвую монету, и положил на мой стол.
— Держи. Иван Иванович распорядился. Артефакт редкий, только внедрять начали.
Я взял монету. Тяжёлая, с мелкими рунами по краям.
— Что это?
— Шифратор, — Павлик довольно улыбнулся. — Кладёшь на трубку стационарного телефона или просто в кулаке зажимаешь, когда звонишь. Если у собеседника такая же штука установлена, разговор шифруется артефактом. Прослушка бесполезна.
Я повертел монету в пальцах.
— Заряжать надо?
— Месяца на три хватит, — отмахнулся Павлик. — Я потом новый принесу. Ладно, я побежал, дел по горло, — друг уже двинулся к двери, но на полпути обернулся и махнул рукой: — Пока, Игорь. И вам, Мария Ивановна, удачи на новом месте.
