Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

Обошел он поляну сначала по краю, потом забрал внутрь и пошел сужающимся кругом. Раз наклонился, зачерпнул горсть снега, растер между пальцами, стряхнул. Другой раз постоял у вывернутой сосны и потрогал обледенелый корень.

Я стоял, держал ремень автомата и следил за тем, как он планомерно приближался туда, куда мне и не хотелось — к самому пятачку в середине, где в тот день отпечатались огромные лапы, и где Система выдала мне три вопросительных знака подряд.

Он вышел на этот пятачок и встал.

Постоял, поворочал носком снег, огляделся вокруг себя, будто примеривался к чему-то невидимому. Потом вынул руки из карманов, опустил их вдоль тела и закрыл глаза.

Когда-то Виктор Андреевич Громов мог взглянуть на мир иначе, чем другие.

Дар его был уникальным и позволял взаимодействовать с психеей — энергией души. В том мире, где родился и вырос Егор Рязанцев, душу принято было считать вещью условной, о которой спорят на кухнях и в семинариях. Здесь же четыре десятка лет назад она имела вполне видимую сущность.

Виктор Андреевич умел смотреть на нее, мог прикоснуться и умел ею управлять, влияя на физиологию человека. Излечить ножевое ранение? Пожалуйста. Расщепить сильнодействующие яды? Тоже. Убить? Вполне.

Сорок лет назад все кончилось за один день.

После того как он, император, Шая и еще некоторое количество людей и нелюдей избавили мир от Выбросов Тьмы, магия из этого мира ушла.

Вышла она и из тела Виктора Андреевича.

Дальше вышло скучно и буднично, как обычно и выходит после больших событий.

Героя торжеств и человека с фотографий на площади ждала прежняя работа, и он к ней вернулся. Громов служил коронером в Феодосии.

Первые месяцы после возвращения дались тяжелее всего.

Прежде, стоя над столом, он видел, что человек ушел, и видел, как именно. Иногда душа держалась в теле сутки, иногда таяла на глазах, поскольку подходило ее время. Теперь перед ним лежало ровно то, что видели все остальные. Ткани, кости, следы. И ничего сверх.

Он честно писал заключения, честно передавал их в полицию, а по вечерам садился у окна и пробовал вернуть магию.

Занятие это растянулось на полгода.

Механика была знакома, поскольку мужчина проделывал это множество раз. Вдох, сосредоточение, выдох. Раньше мир просто менялся по щелчку пальца, но теперь… теперь не происходило ничего, кроме того, что после того, как закрывались веки — мир темнел.

Получилось совершенно неожиданно в кафе на набережной летним днем, где он и Шаянин остановились перекусить во время отпуска.

Виктор Андреевич обещал себе бросить эту затею, только попробовать один раз. Один последний раз, и все. Словно обещал себе бросить курить.

Забрав у официантки чашку с кофе, Громов улыбнулся девушке, после чего поднес чашку ко рту и попытался переключить зрение на магический спектр.

И у него получилось.

Но радости после того вышло меньше, чем он рассчитывал. Дальше этого дело не пошло ни через месяц, ни через год, ни через десять лет. Резерв усох до того, что сил хватало ровно на одно короткое включение, и никакие тренировки его больше не растили. Он перестал ждать и научился обходиться тем, что дают.

Через год после Выброса к нему приехали из столицы.

По империи то тут, то там начали происходить вещи, которые никто не мог объяснить. Огни над болотами, вода, начавшая идти вспять, внезапный холод на чердаке и картины, ворующие души. Явления эти назвали магическими парадоксами, потому что назвать их иначе значило признать, что магия никуда не делась. Собирать под это дело ведомство поручили тому, кто знал предмет лучше всех живущих.

И одним из таких парадоксов, который империя не решилась уничтожить, были Разломы.

Они появились от несгоревших в атмосфере метеоритов, что рухнули на землю вместе с токсичной пылью, образовав в земле огромные кратеры, где обосновался черный туман, и откуда лезли твари.

Их оцепили, поставили охрану, надеясь рано или поздно разгадать загадку: если магия не ушла целиком, то как вернуть ее назад, но избежать возвращения Выбросов Тьмы?

Так коронер из Феодосии сделался министром, а все бывшие инквизиторы, что потеряли работу, вновь обрели смысл жизни.

За сорок лет он привык к кабинетам, к докладам, к тому, что подчиненные ходят с приборами и приносят ему цифры. Приборы у ведомства были хорошие. Только сам он давно понял простую вещь, которую в отчете не напишешь. Все, что удавалось намерить железу, он в лучшее время видел глазами, и никакая шкала этих глаз не заменяла.

И вот теперь, сорок лет спустя, Виктор Андреевич стоял на поляне у самой границы империи, на пятачке взрытой и заново засыпанной снегом земли, и концентрировался.

Он сделал вдох, закрыв глаза. Постоял так, отпуская все лишнее, ветер, скрип снега под чужими ногами, ворчание медведя за спиной. Потом выдохнул и распахнул веки.

Мир смазался и поблек. Все обрело серые оттенки. Где-то темнее, где-то светлее, и ели по краю поляны стояли ровным пепельным частоколом.

Взгляд мужчины приковался к земле, где он стоял.

Прямо под ним во все стороны расходились энергетические полосы, похожие на трещины в промерзшей земле. Они вспыхивали и меркли, вспыхивали и меркли, и ритм этот шел откуда-то из глубины.

Виктор Андреевич затаил дыхание.

Такого сильного места с остаточной энергией он не видел очень давно. Очень.

Голова начала невыносимо гудеть, подсказывая, что время на «дар» заканчивается, и что резерв опустошен, а значит, дальше сила будет браться из организма. Но Громов хотел еще, потому что не верил тому, что видел.

Столько энергии. Столько силы.

Откуда?

Виктор Андреевич растягивал «зрение» ценой собственного здоровья, чтобы убедиться, что ему не чудиться. А затем перевел взгляд на егеря, что стоял в стороне, держа ремень автомата…

…чтобы взглянуть на его душу.

И как много лет назад, он ее увидел.

С одним исключением.

Душа дозорного Егора Багрицкого не имела цвета и была такой же монохромной, как весь мир вокруг, словно он смотрел на огненный шар в физическом мире, а не в магическом спектре. И это было странно, поскольку все души имели цвет. Все, без исключения.

Но не эта.

И было кое-что еще, заставив брови Виктора Андреевича сойтись над переносицей еще сильнее.

В монохромном шаре человеческой души, что находился аккурат под солнечным сплетением у дозорного Егора Багрицкого, мелькнули две едва различимые цифры.

0.

1.

Простоял он так недолго, секунд сорок, может минуту. Я считал про себя, потому что стоять и глазеть попусту мне надоело уже на десятой секунде.

Ветер тянул поземку через поляну. Ольга у кромки переступила с ноги на ногу.

Миша рядом со мной сначала сопел и косился в сторону ельника, куда ему хотелось уйти с самого приезда. Потом сопеть перестал и просто лег рядом.

За все время нашего с ним знакомства медведь на людей так не смотрел ни разу.

Я тем временем прикидывал вещи сугубо житейские. Если этот человек сейчас ляжет тут на снег, объясняться мне придется до конца дней. Министр помер на участке дозорного, свидетелей трое, один из них медведь. Акты, комиссии, вопросы про то, зачем я его вообще сюда повел.

Потом Громов распахнул глаза.

И тут я увидел то, чего до конца жизни объяснить себе не смогу.

Зрачки у него в этот миг разошлись во всю радужку, залив ее черным до самого края. Держалось это долю секунды, а потом они собрались обратно и стали обыкновенными.

Вроде бы ничего удивительного, глаз привыкает к свету, зрачок ходит туда-сюда, любой человек это на себе замечал сто раз. Только я, стоя довольно близко, приметил это и не смог себе объяснить.

Зрачок расширяется в темноте, а свет на поляне за эту минуту не поменялся ни на йоту, солнце ушло за ельник еще до нашего приезда, и серо было ровно так же, как пять минут назад. Расширяться ему было не с чего.