Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Виктор, — обратился я к Сазанову, — составьте мне полный перечень критических зависимостей. Всё, без чего наше производство встанет в течение полугода. Максим, подготовь отдельный список по коммуникациям и приборам. Мне нужны точные цифры: сколько единиц оборудования, какие сроки износа, откуда поставлялось, есть ли хоть какие-то альтернативы. Списки жду послезавтра.

Оба кивнули.

Я вышел из мастерской на воздух. Вечернее небо над Угрюмом наливалось тёмной синевой, и где-то за крышами производственного квартала поднимался дым от плавильных печей, размывая первые звёзды. Проблема, которую обозначили Сазанов и Арсеньев, не имела быстрого решения, и я это понимал. Я также понимал, что решение существует. Любая стена когда-то была грудой отдельных камней, и разбирать её следовало в том же порядке, камень за камнем. Нужно было лишь найти первый.

Безбородко стоял перед зеркалом в новом костюме, который по-прежнему ощущался чужой кожей. Отражение выглядело убедительно, если не присматриваться к рукам, привыкшим держать оружие, а не бокал.

Екатерина сидела в кресле у туалетного столика, положив на колени раскрытый ежедневник. За две с половиной недели совместной жизни Степан успел заметить, что жена никогда не появлялась перед ним без подготовки. Каждый разговор, каждое замечание, каждый «случайно» оставленный предмет были частью продуманной системы. Он не мог не признать, что система работала.

— Первым подойдёт Леонтьев, — начала Терехова, перелистывая страницу. — Он предсказуем: будет зондировать почву насчёт земельных льгот для своих арендаторов. Отвечайте уклончиво, не давайте обещаний. После него — купец Засыпкин, глава текстильной гильдии. Этот будет жаловаться на таможенные пошлины.

Степан кивнул, поправляя лацканы перед зеркалом. Информация была полезной. Он плохо знал муромскую знать, а Екатерина выросла среди этих людей и различала их повадки так же легко, как он читал диспозицию на поле боя.

— С Засыпкиным сложнее, — продолжила княжна, делая пометку карандашом на полях. — Он контролирует треть текстильного производства в городе. Если снизить пошлины на полтора процента, он станет нашим союзником. Это даст нам голос в Торговом приказе и ослабит позицию Медведкова, который…

— Подождите, — перебил Безбородко, не оборачиваясь от зеркала. — Вы сказали «снизить пошлины».

— На полтора процента, — подтвердила Екатерина, не поднимая глаз от тетради. — Это некритично для казны и даёт Засыпкину повод к лояльности. Далее: боярыня Стоумова будет просить о назначении своего племянника в Земельный приказ. Соглашайтесь, племянник — толковый юноша, а Стоумова имеет влияние на старые роды. С Анцифоровым-младшим, если он осмелится прийти, держитесь холодно, связи его брата с моим отцом ещё под следствием. Позицию по торговым путям обозначьте как временную до завершения аудита Стремянникова. Если спросят о налоговых ставках — ссылайтесь на готовящийся единый кодекс.

Пиромант наблюдал за женой в отражении зеркала, не поворачивая головы. Она говорила размеренно, чуть склонив голову к тетради, водя кончиком карандаша по строчкам. Каждая фраза звучала как инструкция. Кому что пообещать, какие решения озвучить, какую позицию занять. Степан слушал и с каждой секундой всё отчётливее понимал, что происходит.

Из советника Екатерина превращалась в кукловода. Незаметно, плавно, с грацией человека, который привык вести других за собой, оставаясь в тени. В её голове, судя по тону и выверенности каждой рекомендации, давно сложилась определённая картина: из него можно было вылепить приличного правителя. Подтянуть манеры, отшлифовать речь, привить политическое чутьё. Год-другой работы, и готова убедительная имитация. С первого взгляда и не отличишь от настоящего.

— … и наконец, по вопросу снабжения гарнизона, — Терехова перевернула очередную страницу, — озвучьте увеличение жалованья на десять процентов. Это привяжет офицеров лично к вам, а не к…

— Екатерина, — произнёс Безбородко негромко, поворачиваясь от зеркала.

Княжна подняла глаза. Что-то в его голосе, видимо, заставило её остановиться на полуслове.

Пиромант не кричал. Не хмурился. Выражение его лица оставалось ровным, почти спокойным, и лишь тяжёлый взгляд, знакомый каждому, кто служил под его началом, говорил о том, что сейчас звучит не просьба.

— Я благодарен за советы, — сказал он, складывая руки на груди. — Вы знаете Муром лучше меня, и я не дурак, чтобы это отрицать. Скажете, кто из бояр врёт, — выслушаю. Подскажете, где в бюджете дыра, — исправлю. Вы мои глаза и уши в этом городе. Вот только решать за меня вы не будете. Повторяю в последний раз: я не марионетка. Вам ясно?

Карандаш в пальцах Тереховой замер. Она смотрела на мужа, не меняясь в лице, и на протяжении нескольких долгих секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием цикад за окном.

Степан видел, как за её глазами проносится целый вихрь мыслей. Не обида и не злость. Скорее растерянность человека, который привык разбирать механизмы по винтикам, но обнаружил внутри очередного механизма что-то незнакомое. Екатерина выросла среди мужчин, которых можно было направлять незаметно. Покойный Терехов окружал себя именно такими. Податливыми, амбициозными, готовыми принять чужую мысль за свою, если подать её достаточно тонко. А этот солдат с обожжёнными руками не просто заметил нити, он назвал их вслух.

— Как скажете, ландграф, — произнесла Екатерина сухо, закрывая ежедневник.

Она поднялась из кресла, одёрнула юбку и направилась к двери, ведущей в её комнаты. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Шаг ровный, размеренный. Ни единого признака того, что слова мужа задели её, кроме одного: она обращалась к нему по титулу, а не по имени. Для Тереховой это было всё равно что хлопнуть дверью.

Безбородко проводил жену взглядом и повернулся обратно к зеркалу. Отражение смотрело на него с выражением человека, готового к бою. Между ними теперь стоял холод, ощутимый, как зимний сквозняк из-под двери. Степан одёрнул пиджак и пошёл встречать гостей.

До Москвы я добрался к ночи. КПП пропустили мой кортеж без задержки, идентификационные артефакты отработали штатно, считав постоянные пропуска, полученные мной ещё во время прошлого визита, и уже через двадцать минут после пересечения внешнего периметра Муромец остановился у парадного крыльца Большого Кремлёвского дворца.

Я приехал без приглашения и без предупреждения. Позвонил ещё в дороге, коротко обозначил тему, попросил аудиенцию. Секретарь перезвонил через четверть часа: «Князь примет вас в семь». Никакого ожидания в Голубой гостиной среди мелкопоместных просителей, никакого марша через анфиладу приёмных залов. Прямой проход в личный кабинет. Для человека, заехавшего с порога, это было красноречивее любых слов.

Дмитрий Валерьянович встретил меня стоя, у высокого окна с видом на вечернюю Москву. Широкоплечий, с тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках, и резкими чертами лица. Одет он был почти неформально — в простую белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Рукопожатие оказалось крепким, деловым.

— Прохор Игнатьевич, рад вас видеть, — произнёс князь, указывая на кресло напротив массивного письменного стола. — Чай? Кофе?

— Чай, благодарю, — я сел, оглядывая знакомый интерьер — ничего не изменилось с последнего визита.

Прислуга принесла поднос. Голицын налил себе кофе и сел напротив, закинув ногу на ногу. Несколько минут мы посвятили тому, что дипломаты называют «разговором о погоде».

— Как Мирон? — спросил я.

Московский князь чуть помедлил, прежде чем ответить.

— Лучше, — он отпил из чашки. — Кошмары стали реже. Целители говорят, дети восстанавливаются быстрее взрослых, но иногда я захожу к нему ночью и вижу, что он спит с ночником. Раньше такого не было.

Я кивнул. Маленький мальчик, похищенный прямо на прогулке, перенесённый в чужое княжество и запертый в подвале. Такое не проходит бесследно. Голицын знал, что я вернул ему сына, и эта нить связывала нас прочнее любого договора.