Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр

— Смотри, — разрешил он. — Но учти, лекарь: я не бурундук. Я не буду лежать смирно и делать умильные глаза.

— Умильных глаз от тебя никто и не ждёт, — ответил я, уже подводя руки к повреждённому крылу.

Глава 17

Сонар вошёл в ткани птицы, и картинка развернулась передо мной слоями, знакомыми и одновременно чужими.

Птичья анатомия — не человеческая, не бурундучья, она имеет свою логику и архитектуру. Полые кости, пневматизированные для лёгкости. Мощный киль грудины, к которому крепятся лётные мышцы. Система воздушных мешков, дублирующих лёгкие.

Левое крыло. Плечевой сустав — вывих.

Головка плечевой кости выскочила из суставной впадины и уехала вперёд и вниз, натянув связки до предела. Ниже — лучевая кость. Закрытый перелом в средней трети, без смещения, слава богу, но с трещиной, которая при неосторожном движении могла разойтись.

Не смертельно. Но без вправления и фиксации Ворон не полетит. Ни завтра, ни через неделю. А если оставить как есть — сустав зарастёт в неправильном положении, и не полетит уже никогда.

— Вывих плеча и перелом лучевой, — сообщил я. — Вправлять буду сейчас. Обезболить тебя мне нечем — у меня нет птичьих дозировок, а человеческие дозы тебя убьют.

Ворон хмыкнул. Или каркнул. Звук был где-то посередине.

— Лекарь, мне триста двадцать семь лет. Я пережил чуму, две войны, императоров с реформами и четыре месяца в клетке. Думаешь, меня напугает вывих?

— Нет. Но предупредить я обязан.

— Предупредил. Давай.

Я посмотрел на Ордынскую которая изумленно наблюдала за нашим разговором.

— Лена, подержи его. Корпус, не крыло. Обхвати мягко, но крепко. Когда я дёрну — он рванётся, это рефлекс. Не отпускай.

Ордынская подвинулась ближе. Её руки, ещё подрагивавшие после биокинетического жгута, легли на тело Ворона — одна на спину, другая под грудь. Ворон покосился на неё, но не дёрнулся. Принял. То ли потому что доверял, то ли потому что сил сопротивляться уже не осталось.

Я взял крыло. Левой рукой зафиксировал лопатку, правой обхватил плечевую кость чуть ниже сустава. Птичьи кости под пальцами ощущались совсем не так, как человеческие — тоньше, легче, с какой-то хрупкой упругостью, как у фарфоровых трубочек.

Угол. Тяга. Ротация.

Одно движение — быстрое, точное, без лишней силы. Смещённая головка скользнула по краю впадины, упёрлась, и я довернул на два градуса. Щелчок. Глухой, мягкий, ощутимый больше пальцами, чем ушами.

Ворон каркнул коротко и резко.

Один-единственный звук, вырвавшийся сквозь сжатый клюв и всё. Тело напряглось в руках Ордынской, когти скребанули по пелёнке, перья на загривке встали дыбом. А потом моментальное расслабление. Потому что боль от вывиха уходит в ту же секунду, когда сустав встаёт на место. Это одно из немногих состояний в медицине, где облегчение наступает мгновенно, без оговорок и лагов.

— Дыши, — сказал я. — Сустав на месте.

Ворон повернул голову. Чёрный глаз уставился на меня. Зрачок пульсировал, медленно расширяясь — болевой шок откатывал, адреналин схлынул.

— Больно? — спросил я.

— Терпимо, — отрезал Ворон. Помолчал. — Бывало хуже.

Не сомневаюсь. У существа, пережившего чуму и четыре месяца в клетке, порог боли калиброван по другой шкале.

Теперь фиксация. Перелом лучевой кости требовал иммобилизации, а вправленный сустав покоя. Гипс на птичье крыло я накладывать не собирался, да и нечем было. Но в реанимационном чемодане нашлось то, что нужно: жёсткая термопластическая шина, которую обычно используют для фиксации пальцев. Размер как раз для вороньего крыла.

Я отрезал кусок шины, размягчил его, обжал вокруг сломанной кости, повторяя контур. Сверху бинт. Тонкий, эластичный, несколько витков вокруг крыла, потом к телу, фиксируя всю конструкцию в прижатом положении. Птичий аналог повязки Дезо, если угодно. Принцип тот же, что у людей: обездвижить, дать срастись, не позволять дёргаться.

Ворон терпел. Молча, стоически, только когти скрежетали по столику при каждом витке бинта. Когда я закончил и закрепил повязку, крыло было плотно примотано к телу, и Ворон стал похож на… пингвина. Нахохленного, злого, безмерно оскорблённого в лучших чувствах пингвина.

Он посмотрел на себя. На перебинтованное крыло. На белые витки бинта, контрастирующие с чёрными перьями.

— Унизительно, — констатировал Ворон.

— Зато эффективно. Три недели, и перелом срастётся. Не трогай повязку и не пытайся расправить крыло.

— Три недели, — повторил Ворон тоном человека, которому объявили тюремный срок. — Пушистый мне за это заплатит. Я, между прочим, летел с его тушкой в клюве через засаду. Мог бы, между прочим, не лететь. Мог бы, между прочим, сидеть в тёплом грузовике и клевать хлебные крошки.

— Но не сидел.

Ворон замолчал. Покосился на спящего Фырка. И ничего не ответил, потому что отвечать было нечего. Не сидел. Полетел. Выбрал, и выбор этот сказал о нём больше, чем любые слова.

Мой взгляд зацепился за правую лапу.

Браслет. Тот самый, который я заметил ещё в микроавтобусе. Теперь, вблизи, при свете лампы и через линзы лупы, я разглядел его в деталях.

Металлический обруч, плотно облегающий цевку, — тусклый, серый, матовый, без блеска. На внешней стороне — мелкие знаки, вырезанные с точностью, которая не бывает ручной.

Руны. Я не разбирался в рунической магии так, как Серебряный, но даже мой неспециализированный Сонар улавливал исходящее от браслета холодное, давящее поле. И оно было неприятное, как постоянная головная боль, ноющая на грани сознания.

— Что за дрянь? — спросил я, кивнув на браслет.

Ворон посмотрел на свою лапу. И выражение в его глазах изменилось. Усталость, боль, раздражение — всё ушло. Осталась ненависть.

— Руны подавления, — произнёс он, и голос его стал глуше, тяжелее, будто каждое слово приходилось выталкивать через невидимый барьер. — Демидовская работа. Блокирует Искру на корню. Я в этом ошейнике четыре месяца сидел. Ни исцеления, ни астрального зрения, ни связи с больницей. Даже думается тяжелее, как сквозь вату. И даже не пытайся снять, лекарь. Если кусачками полезешь — оторвёт лапу вместе с Искрой. Руны завязаны на плоть. Режешь металл — режешь меня.

Я смотрел на браслет, и внутри поднималось то медленное, тяжёлое чувство, которое не было гневом. Гнев горяч и быстр. Это было холоднее. Спокойнее. Хуже. Расчётливая, методичная ярость хирурга, который видит перед собой не проблему, а последствия чьего-то сознательного решения причинить вред.

Демидов. Если это тот самый… Человек, который стоит за всем этим. Архивариус? Или работает на него? Тот ли это Демидов? Ладно, позже буду его опрашивать. Сейчас не время и не место.

— Я лекарь, — сказал я, — а не слесарь. Разберёмся в стационаре. Найдём того, кто разбирается в рунах лучше меня.

Ворон посмотрел на меня. Долго. Оценивающе. Три века за этим взглядом — три века людей, которые наверно обещали и не выполняли, помогали и предавали, спасали и бросали.

— Ладно, — сказал он наконец. — В стационаре так в стационаре.

И устроился на столике рядом с Фырком, подогнув здоровое крыло. Закрыл глаза. Клюв спрятал в перья на груди.

Через десять секунд он спал.

Муромский Диагностический центр вынырнул из-за поворота, как крепость из тумана. Бетонные стены, широкие окна, логотип над входом, освещённый дежурными фонарями. Привычный вид, который сегодня означал для меня нечто большее, чем обычно: безопасность.

Сергеич вкатил скорую во двор через хозяйственные ворота и остановился у приёмного покоя. Сирена оборвалась, и тишина после неё показалась оглушительной.

Двери приёмника распахнулись прежде, чем я успел выбраться из салона.

Кобрук стояла на крыльце. За её спиной — двое санитаров с каталкой, дежурная медсестра с папкой и Коровин, который, судя по раскрасневшемуся лицу и мокрым волосам, примчался из душевой, не успев толком вытереться.

— Докладывай, — бросила Кобрук вместо приветствия. Глаза сканировали машину, считывая детали быстрее любого аппарата: кровь на ступеньке салона, два реанимационных чемодана, Тарасов, склонившийся над носилками внутри.