Кобрук молчала. Она знала меня достаточно долго, чтобы понимать: когда я говорю этим голосом — лучше дать мне договорить.
Я перевёл взгляд с Рогова на Кобрук и обратно. Медленно, давая каждому из них почувствовать вес того, что будет сказано.
— В моей больнице лежит магистр с чужой меткой на ауре, — произнёс я. — Мой фамильяр, которого я считал пропавшим, только что спас вашу группу ценой собственной крови. А на федеральной трассе, в десяти километрах от моего Центра, из ментальных орудий расстреливают элитную группу ментальных специалистов.
Я помолчал. Секунду. Ровно столько, чтобы каждое слово дошло и улеглось.
— А теперь, господин менталист, — я откинулся на спинку стула и посмотрел Рогову в глаза, — выпейте чаю, выдохните и расскажите мне всё. Кто вас ждал на трассе. Сколько их было. Чем били. И главное — кто знал, что вы едете.
Рогов посмотрел на меня.
В его заплывающих глазах сменялись эмоции — раздражение, усталость, привычка подчиняться только своему руководству, и поверх всего — понимание. Мужское понимание того, что он сидит в чужой больнице, разбитый, без связи, без транспорта, с человеком в коме за стеной.
И единственный, кто сейчас может ему помочь, — это лекарь с тяжёлым взглядом и руками, которые два часа назад зашили бурундука, а могли бы, при необходимости, и менталисту вправить мозги.
Он потянулся к кружке с чаем.
Медленно, обхватив обеими ладонями, будто грея пальцы у костра. Чай был больничный — крепкий, тёмный, заваренный в том жестяном чайнике, который стоял в ординаторской со времён, прошлой смены. Кобрук молча пододвинула сахарницу, молча села обратно. Она умела молчать так, что молчание работало лучше любого приказа.
Лёд в полотенце, прижатом к носу менталиста, подтаивал. Капли стекали по ткани, капали на стол, и Рогов не обращал на них внимания. Он собирался с мыслями. Я видел это по глазам — зрачки двигались, перебирая воспоминания, как хирург перебирает инструменты перед операцией. Выбирая, с чего начать.
— Для начала, — Кобрук нарушила тишину первой, и голос её звучал ровно, по-деловому, с той интонацией, которой она разговаривала с проверяющими и чиновниками. — Для протокола. Полное имя, должность, основание для присутствия в Муроме.
Рогов отнял полотенце от носа. Посмотрел на Кобрук, оценил и, видимо, счёл достойной прямого ответа.
— Рогов Константин Валерьевич. Старший оперативник Третьего отдела при Канцелярии магистра Серебряного. Группа сопровождения «Конвой-четыре». Цель — транспортировка пациента Величко из Центральной Муромской больницы в защищённый стационар. Основание — личный приказ Серебряного, устный, от вчерашнего вечера.
Он произнёс это казённым, уставным тоном, каким докладывают начальству, и мне на секунду показалось, что передо мной не избитый человек с заплывшим глазом, а офицер на построении. Привычка. Вбитая в позвоночник дисциплина, которую не выбивают ни ментальные удары, ни контузия.
— Хорошо, — сказала Кобрук. — Рассказывайте.
Рогов отпил чай. Поставил стакан. И начал.
— Мы выехали из Владимира в четыре тридцать утра. Четыре человека, два микроавтобуса. Стандартный протокол парной транспортировки: головная машина — разведка, замыкающая — основная сила. Корнеев вёл головную, я — замыкающую. Маршрут согласован с Серебряным лично, проложен по федеральной трассе М-7, через Судогду, далее по объездной к мосту через Оку. Расчётное время прибытия — шесть ноль-ноль. Погода — минус восемь, слабый снег, видимость удовлетворительная. Ничего необычного.
Он говорил размеренно, фактологично, как пишут рапорт. Но я замечал, как между фразами проскальзывали паузы, в которых Рогов заново переживал то, что рассказывал. Тело помнило. Мышцы помнили. Контузия ещё гуляла по нервным волокнам, и каждое воспоминание отдавалось в нём физически.
— На сорок третьем километре от Мурома, примерно в пять двадцать, мы вошли в зону, — Рогов поднял глаза. — Вошли — неправильное слово. Нас затянуло. Метель началась не постепенно. Она включилась, как рубильник. Секунду назад — чистая трасса. Следующую — белая стена. Видимость упала до нуля.
Кобрук слушала, не шевелясь. Пальцы сцеплены, спина прямая, лицо непроницаемое. Только глаза сужались с каждой фразой, и я знал, что за этим сужением идёт работа: Анна Витальевна просчитывала последствия.
— Я сразу понял, что это не погода, — продолжил Рогов. — Запах. Озон и что-то палёное. Артефакторная сигнатура. Наша аппаратура — рации, навигация, защитные контуры на машинах — начала искрить и глохнуть. Как будто кто-то накрыл нас электромагнитным куполом. Корнеев по внутренней связи успел передать: «Ловушка, щиты в ноль», — и в ту же секунду ударили.
— Чем? — спросил я.
Рогов посмотрел на меня. В его здоровом глазу мелькнуло нечто, похожее на уважение к вопросу.
