Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

— Я тебе не больной!

— Ты мне друг. Тем более не плачу.

Фырк замолчал. Он сидел у меня в ладони, маленький, взъерошенный, с сорванным за ночь голосом, и смотрел на меня снизу так, как не смотрел никогда.

— В Муроме твоя жена носит твоего сына, — сказал он тихо. — Если ты ляжешь за этой дверью, кто ей скажет? Я? Я не пойду ей это говорить, двуногий. Я лучше лягу тут, рядом с тобой, вот и весь мой расчёт. Так что-либо мы идём с Искрой, либо не идёт никто.

— Мы идём как есть, — сказал я. — Прости.

— Дай хотя бы за Старейшинами слетаю… — сделал очередную попытку Фырк.

— Они не успеют.

Я поставил его обратно на плечо и сделал шаг в коридор.

Шага я не закончил. Фырк на плече сжался в комок, оттолкнулся всеми четырьмя лапами и прыгнул мне в грудь. Толчок был как от мяча, пущенного в упор, только толчок этот прошёл внутрь, сквозь рёбра, и плечо стало пустым.

— Фырк! — я ударил себя ладонью по груди, по рёбрам, как хлопают по карману, в котором что-то загорелось. — Фырк, куда⁈ Вылезай! Вылезай сейчас же, засранец, чтоб тебя!..

Внутри стало горячо.

Глава 18

Жар пошёл из середины груди, из точки под грудиной, ровным кругом во все стороны, в плечи, в руки до кончиков пальцев, вверх по шее, и вместе с жаром начал меняться мир. Сначала звук: я услышал собственное сердце, громко, как через стетоскоп, а следом, вторым слоем… Чужие сердца, много, ровный хор сердец по всему зданию, этаж за этажом вниз.

Потом цвет: аварийные плафоны в коридоре из мутно-оранжевых стали просто оранжевыми, ясными, у темноты появилась глубина и слои, и по этим слоям я видел теперь, где стена, где пустота за стеной, где проводка под штукатуркой.

Потом вернулся вес: как будто я не знал, что хожу неполным, а теперь мне вернули недостающее, и тело село на кости плотно, как садится по руке старая перчатка.

— Фырк! — заорал я во всё горло. — Чёрт! Фыы-ы-рк! Нее-ет!

Сердце ухнуло вниз и разбилось на мелкие кусочки. Но тут…

Из груди, спиной вперёд, ошалело выкарабкался комок.

Шерсть дыбом, глаза круглые, усы враскос. Он вывалился мне в подставленные ладони, сел и уставился на меня.

— Здесь я, здесь, не ори… — он помотал головой, приходя в себя. — Двуногий. У тебя там шар. Внутри, под рёбрами. Из света, большой, с меня размером. Я такого не видел ни в ком и никогда. Я сквозь него прошёл, насквозь. Я не хотел, он сам на дороге стоял, и он загорелся. Понимаешь? Я только прошёл, а он загорелся сам!

И я понял.

Всю ночь Искра моей матери шла через мои руки. Сорок с лишним долей, такт за тактом, из раны в ладони Лены, и на каждом такте я вёл её, держал, считал вслух. Что-то оседало.

Я думал, это усталость копится под грудиной, тяжесть и тяжесть, а это копилось другое. Она оставила след во мне, последняя доля её света осела в сыне, и следу не хватало только огня. Фырк прошёл сквозь него и стал огнём.

Сонар включился весь, без разгона, и коридор развернулся передо мной в контурах: Серебряный на ковре в тридцати метрах, живой, с оборванными нитями по всему телу.

Дальше, за распахнутыми створками, Лена, на ногах, с поднятой рукой, с контуром, сжатым в точку от усталости. Государь за столом, усталое сердце, ровный пульс.

И Радулов. Страшный, глубокий, и этот резерв собирался сейчас в одно, в удар, неспешно и обстоятельно, как собирают шприц.

— Успеваем, — сказал я Фырку и побежал.

Фырк на бегу взлетел мне на плечо и вцепился. Серебряного я миновал на полном ходу, крикнув ему «сейчас вернусь», порог кабинета взял прыжком, и Радулов начал поворачиваться ко мне, и удар, собранный для Лены, начал разворачиваться следом, а я не стал ждать, пока он довернёт.

Дозировать я не умел. Столько времени без Искры, а до того моя Искра была вдесятеро жиже, и я толкнул так, как толкает человек, впервые взявший в руки брандспойт. Это был просто импульс, энергия буквально рвалась из меня наружу.

Радулова снесло. Он врезался в простенок между окнами, с высоты человеческого роста осыпалась штукатурка, сорвался и грохнул рамой вниз портрет, и сильнейший маг Империи сполз по стене на паркет, оставив на штукатурке вмятину.

— Илья… — Лена качнулась мне навстречу.

— Стоишь, — сказал я. — Молодец. Теперь к Государю, за стол, и оберегай его, что бы здесь ни началось. Это приказ.

Она не стала спорить, сил на споры у неё не было, и отошла за стол, встав между креслом и комнатой. Государь посмотрел на меня через кабинет и коротко наклонил голову. Я уже разворачивался к дверям.

Серебряный лежал там же, лицом ко мне. Я упал рядом на колени, положил ладонь ему на шею и увидел Сонаром всё сразу: чужой приказ, всё ещё сидевший в его теле, ослаб после удара о стену, но держал, и нити, порванные на лестнице, срастались сами, медленно, на сутки работы.

Суток у нас не было. Я взялся и повёл, грубо, по-полевому, без анестезии: выжег остаток чужого приказа, как выжигают клеща, и стянул нити по всей длине, внахлёст, некрасиво, до первого госпиталя.

— Терпите, магистр.

— Терплю, — просипел Серебряный сквозь зубы. Пальцы его ожили, сжались в кулаки, разжались, он перевернулся на живот, встал на четвереньки, поднялся в рост, качнулся и устоял. На лице его, всегда закрытом, стояла теперь простая рабочая злость. — Благодарю. Тридцать лет я подписывал приговоры чужой рукой, Илья Григорьевич. Этот исполню своей.

— Теперь слушайте расклад, магистр, времени на второй раз не будет, — я говорил быстро, глядя, как у стены шевелится серая роба. — Моя Искра не боевая. Она лекарская, я драться ею не умею. Зато умею отдавать. Я встану за вами, положу руку на плечо и буду наполнять вас, ровно, сколько выдержу. Деритесь моей силой как своей. И второе: я вижу Сонаром. Всё, что он вам покажет, я увижу насквозь и буду вести голосом. Верьте голосу, не глазам.

— Принято, — Серебряный уже разворачивался к простенку. — Тридцать лет мечтал о таком ассистенте, Илья Григорьевич. Жаль, что по такому поводу.

У стены поднимался Радулов.

Он вставал медленно, держась за подоконник, на серой робе лежала белая пыль, из рассечённой брови шла кровь, первая за эту ночь. Он тронул бровь пальцами, посмотрел на пальцы с настоящим удивлением, и перевёл взгляд на меня.

— Сосуд загорелся, — сказал он. — Любопытно. Пустых сосудов не бывает, выходит, ошибся я, а не учебник… Ты пришёл говорить или драться, Илья? Спрашиваю, потому что времени у тебя мало в обоих случаях.

— Говорить. Два слова, ты их заслужил. Анна умерла. Сорок минут назад, на моём столе, в сознании, добровольно, под её собственной подписью. А Искра её роздана. Вся, до капли, в город, в сорок две тысячи твоих граф, и город сейчас дышит ею. Твоя перепись стёрта, отец. Стёрта её рукой.

— Анна, — сказал он.

На этом имени в глубине его контура прошёл сбой, я видел его Сонаром, короткий, как перебой в ровном пульсе, и мне показалось, что слова хватит.

Слова не хватило.

— Значит, зря я берёг её все эти годы, — сказал Радулов, и контур его встал обратно в ровный страшный ход. — Что ж. Тогда закончим без слов.

— Наполняю, — сказал я, и ладонь легла на плечо магистра. — Деритесь.

Кабинет исчез.

Мы стояли в стеклянном кубе, все, я, Серебряный, Лена у стола, которого не было, и стекло сжималось, стены шли внутрь со скрипом пресса, и воздух кончался, я чувствовал, как он кончается, лёгкие брали пустоту. Сонар говорил мне: ложь, стен нет, воздух есть, дыши. Тело говорило: умираем. Я выбрал Сонар, вдохнул пустоту, и пустота оказалась воздухом.

— Иллюзия! — крикнул я. — Магистр, стёкол нет! Он в четырёх шагах, у окна, чуть левее!

— Вижу, — Серебряный выбросил руку, и невидимый мне удар ушёл в сторону окна.

Куб лопнул. Мы стояли в кабинете, и портьера у окна догорала по кромке, срезанная ударом магистра, а Радулов стоял уже не у окна, у шкафа, и бил в ответ.

Дальше я перестал считать время.