Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Грач стоял у главной карты. Небритый, с карандашом за ухом, он смотрел на свою таблицу циклов, на ряды дат и цифр, которые мы считали трое суток, и, услышав меня, обернулся.

— Утренние поступления по всем четырем зонам, — сказал он. — Ноль. Не снижение, Илья, ноль, впервые за тринадцать суток. Планка не сдвинулась с четырёх часов, квота не выбирается, счетчик цикла стоит на нуле и не идёт. Я час перепроверял и докладываю только теперь. Он не идёт. Программы больше нет.

Он положил карандаш поперёк таблицы, как кладут инструмент по окончании работы, и больше ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.

Я подошёл к экранам телемоста. Четыре зоны, четыре картинки: манеж, где Семён шёл вдоль коек со своим измерителем, госпиталь на Пресне, корпуса в Сокольниках, лаборатория, где Зиновьева спала лицом на журнале и никто её не будил. Доклады со всех точек стояли в углу экрана короткой колонкой, приняты, приняты, приняты, приняты.

И в эфире, впервые за эти сутки, стояла тишина. Чистая, без вызовов, без тревог, рабочая тишина утренней смены, и сквозь неё с манежа доносилось, как звякает о кружку ложка.

Солнце поднималось над живым городом.

Эпидемия кончилась.

Глава 19

Утром первых суток при дневном свете я вышел на обход манежа, и манеж я не узнал.

Свет шёл через верхние окна широкими полосами, ложился на ряды коек, и в этом свете зона выглядела обычной, шумной больницей. По проходам катили тележки с завтраком, у постов ругались из-за графика, в шестом ряду кто-то требовал второй компот, и дежурная сестра отвечала, что компот выдается по норме, а норму составляла не она. Две недели манеж молчал, дышал и пищал мониторами. Теперь он разговаривал.

Зиновьева догнала меня у третьего ряда со свежей лентой замеров.

— Фон держится выше порога во всех секторах, — она вела пальцем по колонке. — Восемь замеров с шести утра, разброс в пределах погрешности. Он не проседает, Илья Григорьевич. Он стоит, как будто так было всегда.

— Аппаратура?

— Не успеваем оформлять, — она сказала это с жалобой интонацией, но глаза её сияли. — За утро сняли с вентиляции одиннадцать человек, с диализа четверых. Аппараты списываем в резерв быстрее, чем техники пишут акты, старший инженер ругается, что мы ломаем ему отчётность. Я обещала, что мы будем ломать её и дальше.

У поста четвёртого ряда Семён Величко принимал капельницы у практикантов, которых прислали утром из училища, и по его лицу было видно, что практикантов он уже дважды похоронил и воскресил.

— Ты смотри, что делаешь, — говорил он парню с красными ушами, — ты иглу держишь, как вилку. Вот так возьми. Вот так, я сказал.

Он увидел меня, кивнул через ряд и вернулся к игле, потому что игла была важнее, и это тоже была примета выздоровления, две недели назад в этой зоне никто не учил практикантов, тут было не до будущего. Коровин прошёл мимо с подносом кружек, сообщил мне на ходу, что Аглая Дмитриевна открыла глаза.

У седьмого ряда, на своей койке, лежала Аглая, рядом с койкой, на стуле, спиной к проходу, сидел Тарасов. Судя по щетине и по тому, как он сидел, стул этот он занял не сегодня.

Аглая открыла глаза при мне. Несколько секунд она смотрела в потолок, повела взглядом по сторонам, нашла Тарасова, и первые её слова после недели на границе были такими:

— Аппарат у Ивана свободен?

— Свободен, — сказал Тарасов.

— Тогда чего сидите? Работы мало? — она попробовала приподняться на локте, локоть не послушался, и она отложила это на потом. — Воды дайте. И журнал за неделю, я посмотрю, что вы тут наворотили без меня.

Тарасов усмехнулся и налил воды.

— Журнал завтра, — сказал он. — Сегодня лежать. Это не обсуждается, Шапеева, я тут старший, пока ты горизонтальная.

— Недолго осталось, — сказала Аглая и закрыла глаза, потому что даже на этот разговор ушло всё, что у неё было.

У стола выписки стояла очередь, первая очередь за две недели, которой люди были рады. Немолодой мужчина в пижаме держал в руках выписной лист и перечитывал его третий раз подряд, шевеля губами, и сестра за столом терпеливо ждала, потому что понимала, человек читает не диагноз, он читает слово «выписан» и проверяет, не исчезло ли оно с бумаги.

Ивана выписывали при мне же, через час, из детской секции. Мать его, худая, коротко стриженная после сектора, держала сына за руку, и не отпускала, пока сестра диктовала ей режим и даты явки. Иван слушал вполуха. Под мышкой у него сидел заяц, старый, с потёртым ухом, и на выходе из бокса мальчик обернулся, нашёл глазами Тарасова и помахал ему зайцем. Тарасова ответ кивнул.

Жизнь возвращалась. Она возвращалась в очередях на выписку, в жалобах на компот, в ругани инженера из-за актов, и я шёл через эту жизнь до штабной машины и слушал её, как слушают пульс.

В штабе меня ждала утренняя сводка.

Грач положил её мне на стол без комментариев, я прочёл лист дважды. Сводка была первой честной за две недели, без сглаженных формулировок, округлений в удобную сторону, без строки «данные уточняются». Цифры смертности и цифры выздоровления стояли рядом, колонка к колонке, и впервые колонка «выписаны с улучшением» была длиннее колонки потерь.

За такую сводку две недели назад меня бы вызвали наверх в течение часа. Сегодня наверху сидел человек, который сам велел писать как есть, и это, возможно, было главным итогом ночи после спасённого города.

Подписал я её своим именем и число вывел сам.

— В печать и по зонам, — сказал я. — Как есть, без правок.

— Другой и не готовил, — сказал Грач.

Дежурный офицер появился в дверях, по его вытянутой спине я понял всё до доклада.

— Илья Григорьевич. Вас вызывает Государь.

Принимал Император не у себя. Его кабинет стоял с выбитыми окнами и ободранными стенами, я видел створки, распахнутые для проветривания, проходя по коридору, приём шёл этажом ниже, в малом, тесном кабинете, с одним окном. Серебряный был уже там, стоял у стены с папкой, и по свежей марле на его левой кисти я понял, что перевязку он делал на ходу и сам.

— Садитесь, Илья Григорьевич, — Император указал на стул. — Разговор короткий, у всех нас сегодня длинный день. Первое. Проект «Искупление» закрыт. Утром князь Васнецов лично убрал черновик на дальнюю полку архива. Мы все надеемся, что доставать его больше не придётся никогда.

Я промолчал. По этому проекту прошла одна-единственная подпись, добровольная, и она уже исполнена до конца. Пусть лежит на дальней полке. Возражений у меня не было.

— Что Васнецов? — спросил Серебряный от стены, и по его голосу я понял, что ответ он знает и хочет услышать его вслух.

— Скорбит, — сказал Император. — Скорбит по всем умершим.

Он помолчал, глядя в окно, и следующую фразу произнёс другим тоном, ниже.

— Моя дочь вчера вечером спросила меня, правда ли, что в столице работал тот самый лекарь. Я сказал, что правда. Ксения Александровна помнит вас, Илья Григорьевич, и помнит, полагаю, больше, чем рассказывает отцу. У неё это семейное, — он вернул взгляд в кабинет, и тон сменился на рабочий. — Третье, и главное. Час назад через вашего льва пришла весть.

— Через Ррыка?

— Через него. Хранитель города передал слово в слово, Игнатий Львович записал, — Император кивнул на Серебряного, и тот раскрыл папку. — Совет Старейшин придёт сегодня. Вечером, в семь часов, в тронный зал. Все.

Я не сразу нашёл, что сказать. В прошлом году в Китае духи не пустили Императора Империи на свой порог, отказ был вежливым, я видел тогда его лицо. Сегодня четыре тысячи лет изоляции заканчивались тем, что Совет сам шёл к его двери.

— Они назвали условия? — спросил я.

— Никаких, — сказал Серебряный. — Формулировка из четырёх слов: «Совет придет говорить с людьми». Протокола для такого визита не существует, Илья Григорьевич. Мы его пишем с утра и получается плохо.

— Не пишите, — сказал я. — Духи не читают протоколов. Поставьте воду и уберите охрану из зала, вот весь протокол. Остальное они принесут с собой.