Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Бой двух менталистов снаружи выглядит почти как тишина, я знал это по рассказам. Изнутри всё было иначе. Кабинет менялся рывками: то он был подвалом, серым, с лампой на шнуре, и под лампой стоял стул, и я знал, чей это подвал, потому что стоял передо мной человек, который его построил.

Я шёл сквозь подвал, повторяя себе, что пол под ногами паркетный. То кабинет становился ямой, чёрной, дышащей, и из ямы поднимался вой на такой ноте, что ныли пломбы. То просто рвалось: люстра осыпалась дождём, стёкла портретов лопались по стенам одно за другим, оконные рамы выгнуло наружу, и Лена за столом снимала осколки из воздуха над Государем, все до одного, ладонями, как снимают мошкару.

Серебряный держал середину.

Он стоял в шаге передо мной, чуть боком, и работал так, как работают хирурги его класса, экономно, без единого лишнего движения, удар, щит, удар, и я держал ладонь на его плече и лил. Искру, ровно, непрерывно, как ведут переливание, из своего резерва в его контур, и его удары ложились всё той же силой, а мой запас шёл вниз, и это была правильная арифметика, потому что вдвоём мы весили как раз столько, сколько весил Радулов один.

А глаза в этой связке были мои.

— Левый он! — я видел Сонаром то, чего не видел магистр: где из трёх Радуловых настоящий, где под ровным полом собирается провал, где ложь. — Правые двое пустые! Под ноги, магистр, он рушит пол, это тоже ложь, стойте где стоите! Теперь окно!

— Принял… — Серебряный бил по моим подсказкам, не проверяя ни одной.

Сдавать мы начали одновременно.

Дно резерва я почувствовал ясно, как чувствуют дно бака: рука на плече магистра стала тяжёлой, в глазах по краям пошла серая кайма, и Фырк на плече прохрипел мне то, что я знал сам: дно, двуногий, скребём по дну. Свежие швы Серебряного расходились, я видел Сонаром, как рвётся моя работа, нить за нитью, он держал удары уже на характере, и очередной щит у него вышел с опозданием, и опоздание обошлось нам в книжный шкаф, разлетевшийся за нашими спинами в щепу.

— Долго… не удержим, — сказал Серебряный ровно, как докладывают. — Илья Григорьевич, если у вас есть мысль, сейчас самое время.

Мысли у меня не было. Из-за стола вышла Лена, я не звал её, Государь не держал, и она встала слева от Серебряного, и положила ладонь ему на другое плечо, зеркально моей.

— Я умею отдавать, — сказала она. — Берите, магистр. Не стесняйтесь.

И пошёл второй поток.

Я видел его Сонаром, тонкий, чистый, ровный, она отдавала так же, как принимала доли, без дрожи, и контур Серебряного, севший до серого, начал набирать. Втроем мы весили теперь больше Радулова. Ненамного, на самую малость, но больше, и Радулов понял это раньше нас: его удары пошли чаще и грязнее, иллюзии стали короче, рваными, он тратил резерв уже не считая, и в самой сердцевине его контура, там, где сидел чужой вживлённый счётчик, начался разнобой.

Контур его дрогнул.

Не от удара, удары он держал. Он дрогнул изнутри, от сердцевины, оттуда, где чужой счётчик отбивал свои такты в чужом ему человеке, и по всей глубине резерва, страшного, выстроенного за жизнь, прошла трещина разнобоя, тонкая, на два моих вдоха.

— Магистр! — крикнул я. — Сердцевина, чужая деталь, ниже середины на две ладони, я веду! Бейте в неё! Всё, что есть!

— Исполнение моё, — сказал Серебряный.

Он собрал в этот удар оба наших потока, мой и Ленин, и всё своё, до последнего, я почувствовал, как из меня выбрало досуха, и ударил туда, куда я вёл, в точку, в счётчик, в чужое.

Звук был такой, как будто лопнула струна толщиной с руку. Иллюзии осыпались все разом, подвал, яма, лишние Радуловы, кабинет вернулся на место, разгромленный, в пыли и стеклянном крошеве, с дырами окон, в которые шёл рассветный холод. В ушах звенело. Больше не происходило ничего.

Радулов стоял посреди кабинета.

Резерв его был пуст. Я видел Сонаром пустоту там, где всю ночь стояла глубина, и обломки счётчика в сердцевине, вставшие навсегда, и сердце, которое ещё шло, тяжело, вразнобой, доживая. Он не упал. Он стоял в серой робе, в белой пыли, с кровью на брови, прямой, и смотрел на нас троих спокойно, как смотрят в окончательно решённую задачу.

— Знаете, что смешно, — сказал он. Голос остался прежним, ровным. — Я ведь всегда ненавидел людей. Всю жизнь, сколько себя помню, задолго до всякой программы. Материал, который портит любой расчёт… — он качнул головой, и по губам его прошла короткая настоящая усмешка. — И проиграл я сегодня не расчёту, а мерзким людям.

Сердце его остановилось на этом слове. Я услышал остановку Сонаром, чисто, как слышат её в стетоскоп, асистолия, без агонии, и Радулов осел на паркет, набок, среди стеклянного крошева, и остался лежать.

Лекарь во мне знал наизусть, что жизнь положено спасать, любую, и что от меня до этого сердца было четыре шага и тридцать секунд. Я не сделал ни шага. Я стоял с пустым резервом, с ладонью, ещё лежавшей на плече его палача, и пусть это будет записано за мной, а не за кем-то ещё: я навёл этот удар и я не пошёл запускать это сердце.

Император поднялся из-за стола. Впервые за всё это время, медленно, опираясь ладонями о столешницу, он встал, обошёл стол и остановился над лежащим. Смотрел он долго, и лицо его не менялось.

— Его следовало убрать сразу, Игнатий, — сказал он наконец. — Годы назад. До программы, до подвала, до этой ночи.

— Мы не могли, ваше величество, — Серебряный стоял, держась рукой за расщеплённый шкаф, и глаз не отвёл. — Ни я, ни вся служба разом. Я знал это точно, потому и не докладывал вам такой возможности. Сил хватило только сегодня. И силы эти были не мои.

Император перевёл взгляд с него на меня, с меня на Лену, и в разгромленном кабинете стояла тишина, и нарушать её больше никто не стал.

Вниз я спустился той же лестницей, и на спуске она оказалась длиннее.

Лену увели в больничное крыло раньше меня, под руки, идти сама она уже не могла, но по дороге успела спросить у санитаров про Государя и про меня, в таком порядке, и, получив оба ответа, уснула у них на руках.

Серебряный остался наверху, у него начиналась его работа, протоколы, доклад, тело среди стеклянного крошева, которое предстояло куда-то оформить. Меня наверху не держало больше ничто.

В операционной горел уже нормальный свет, инженерные службы поднимали линию за линией. Сестра сидела в углу на табурете и встала при моём входе, я махнул ей, чтобы сидела. Анна лежала на столе, укрытая простыней до подбородка. Я подошёл и встал на своё рабочее место, у правой руки.

Считать я умею. Этой ночью я обменял одну жизнь на город, цифры сходились, сорок две тысячи граф против одной подписи, и любой штаб мира утвердил бы такой размен не глядя. Только стоял я сейчас не в штабе, а у стола, и под простынёй лежала не графа. Поэтому считать я стал по-другому, честно.

Я знал, на что подписываюсь, когда брал операцию, знал с первой строки протокола. И она знала, раньше меня и твёрже меня. А ещё я знал то, о чём не сказал этой ночью никому: память вернулась к ней вся, целиком, я слышал это на столе два часа подряд. Подвал, лампа, счёт на стене. С таким грузом не живут. Его не вырезать, я спрашивал лучшего менталиста Империи, и он молчал дольше, чем молчат перед плохим ответом. Ей оставалось жить с этим подвалом до конца, год или десять лет, всё равно, и она выбрала вместо этого одну ночь, в которой был смысл. Я дал ей эту ночь. Это всё, что я смог для матери, и это было больше, чем смог для неё кто-либо за сорок лет.

Наверху, в палате на седьмом, остался серый томик с закладкой, и я решил, что заберу его себе, сегодня же, пока койку не оформили под следующего.

Слёз не было. Я взял её руку из-под простыни, холодную, лёгкую, подержал в обеих ладонях, сколько держат, и убрал обратно.

— Спи, — сказал я. — Рассказы остались с тобой.

В штабной зал я поднялся в начале седьмого, и в окна било солнце.

Фырк доехал на моём плече до порога и там учуял. У поста связи, на журнальной стойке, стояло блюдце с сушками, дежурная смена выставила, и бурундук перетёк туда, не спрашивая, взял сушку в обе лапы и захрустел. Связисты смотрели на него с уважением, как на фронтовика в буфете, и никто не сказал ни слова.