Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

Окна, выходившие на восток и откуда ранее был прекрасный вид на нижние ярусы в покоях лорда Даздраила были задернуты наглухо. Ранее он любил стоять там на балконе, дышать свежим воздухом на уровне верхушек деревьев, но в последние дни даже мысль о том, чтобы высунуть нос наружу вызывали у него приступ тошноты, не говоря уже о том, чтобы смотреть на сизый смог, что накрыл собой всю низину.

Даздраил сидел за рабочим столом, подперев голову рукой, и держал глаза прикрытыми. Бумаги лежали перед ним разобранными по стопкам: слева входящие, справа решенные, посередине те, по которым он еще не определился. Средняя стопка за месяц выросла втрое.

Чаша с горячим вином стояла у локтя и давно остыла.

Началось все с мелочи, на которую он махнул рукой, но очень скоро точивший внутри червячок сомнений выгрыз себе путь к сердцевине и теперь… теперь эльфийскому лорду было неспокойно.

Сперва запершило в горле, и он списал это на жаровни. Слуги топят сухо, воздух в покоях к вечеру делается как в кузнице, и всякий, кто ведет разговоры целыми днями, к ночи хрипит. Потом пошло покашливание по утрам, и объяснение нашлось само собой. Бумажная пыль. Свитки в его архиве лежат по двести лет, и в них труха.

Теперь же он начал просыпаться среди ночи от того, что не мог набрать воздуха полной грудью, садился на постели и часто дышал, пока не отпускало. На это тоже нашлось слово. Магия. А вернее ее отсутствие. С того момента, как сорок лет назад она исчезла — поветрие у корней с каждым годом становилось только сильнее.

Так он объяснял себе все, одно за другим, пытаясь успокоить нервы.

Он убеждал себя, что высшие не болеют. Вернее… не так сильно, как болеют низшие. Это знал каждый в резервациях, это знал он сам, и правило подтверждалось всю его жизнь. Мор проходил по нижним домам и обходил ветви. Так было при его отце, так было при деде.

Четыре дня назад правило дало трещину.

Он кашлянул в чашу с вином, привычно, между двумя строками отчета, и когда поднял ее, увидел на поверхности розовые нити. Даздраил тогда вылил вино в жаровню и приказал принести новое.

С того дня он отменил малые приемы, стал говорить короче и держал собеседников дальше от стола. Лекарей он к себе не звал, поскольку все они сейчас до единого были заняты на нижних ярусах. И всякий, кто позовет лекаря к себе на ветвь, к вечеру даст всем пищу для разговоров.

Разговоров лорд Даздраил допустить не мог.

Дом держится на нем, потому что держаться ему больше не на ком.

Кольцо на безымянном пальце за неделю стало болтаться, и он передвинул его на указательный.

Вот об этом он и думал, сидя с прикрытыми глазами.

И еще о том, что лекарства из-за стены нужны теперь не только нижним домам.

В дверь постучали.

— Войди, — сказал Даздраил и выпрямился в кресле настолько, насколько мог.

Вошел Иллиандр. Прикрыв за собой дверь, он встал у стола на положенном расстоянии и сложил руки.

Даздраил тяжело закашлялся, согнувшись над столом в три погибели, прижав кулак к губам. Кулак он потом опустил под стол.

Иллиандр за это время не шевельнулся и глаз не отвел. Он давно все понял, и понял, пожалуй, раньше самого господина. Распорядитель дома видит хозяина чаще, чем хозяин видит себя в зеркале, и знает, сколько тот съел за неделю и как часто зовет слугу с водой.

Говорить об этом было нельзя. Поэтому Иллиандр смотрел прямо и молчал, пока лорд не отдышался.

— Есть хорошие новости, господин, — сказал он.

— И какие же? — тяжело распахнул веки Даздраил.

Эльф посмотрел на своего господина прямо, выдержав паузу.

— Мне удалось выяснить кто из низших занимается контрабандой.

От услышанного Даздраил выпрямился в кресле.

Ну наконец-то…

О том, что с той стороны в резервации тягают медикаменты, лорд знал. И с одной стороны лежала возможность вынести дело правителю и получить награду, но с другой… с другой стороны лежали лекарства, которые по этой тропе идут, и которых в резервациях категорически не хватает.

Не так давно чаши весов стояли ровно.

Теперь же, когда щеки впали, при кашле вырывалась кровь, а сам лорд ощущал, что умирать ему, в общем-то, еще как-то не хочется, он сказал:

— Договорись о встрече.

Глава 23

Церемониальный зал не перестраивали двести лет.

За стенами стояли сороковые годы двадцать первого века, по стране левитировали гравиходы, гоняли магнитные монорельсы, что доставляли за считанные минуты из точки А в точку Б, и была разработана сыворотка от онкологических заболеваний.

Под сводами зала все оставалось так, как заведено при прапрадедах. Тот же порфировый помост в три ступени, те же хоругви по обе стороны, тот же запах воска, который не выветривался отсюда со времен, когда электричество считалось новинкой.

Единственной уступкой веку были камеры, которые понаставили по углам на кронштейнах, за которыми стояли операторы в темных костюмах. Трансляцию смотрела вся империя.

Новый государь принял регалии в сорок два года.

Он стоял на верхней ступени помоста в порфире, и держал спину так, как его учили с семи лет.

Объективы камер запечатлели момент, как корона опустилась на черноволосую голову нового император.

Александр Федорович успел подумать о вещи совершенно посторонней — корона оказалась холодной и весила прилично, от чего держать голову ровной сделалось значительно труднее.

Скипетр подали ему в правую руку, державу в левую.

Потом наступила тишина, в которой было слышно, как потрескивают свечи, и государь произнес то, что произносят государи.

Он поклялся хранить державу, врученную ему отцом, оборонять ее рубежи и подданных ее от всякого врага, внешнего и внутреннего. Поклялся судить по правде, невзирая на род и достаток. Поклялся приумножать добро империи и не тратить его на пустое. Поклялся не искать в этом служении своей корысти и нести его до последнего дня, покуда достанет сил.

Речь он произносил наизусть, потому что заучил их еще осенью, когда отец слег во второй раз.

Дальше полагалось объявить первое повеление, и в этом месте чин допускал вольность. Одним государи начинали с милостей, другие с повелений.

— Первым указом нашим, — сказал Александр Федорович, — назначаем Виктора Андреевича Громова десницею нашей, дабы стоял он по правую руку от престола и держал в порядке дела державы. И просим принести положенную клятву.

По залу прошло движение.

Громов вышел из первого ряда, одетый в черный парадный костюм, и поднялся на нижнюю ступень помоста, где положил руку на поднесенное Уложение и произнес клятву десницы.

Обещался и клялся служить престолу и державе верно и нелицемерно. Обещался обо всяком ущербе интересу государя доносить благовременно и всякими мерами отвращать его. Обещался вверенную тайну хранить крепко и до конца дней. Обещался в делах державы не поступать ни для своей корысти, ни для свойства, ни для дружбы, ни для вражды. И обещался говорить государю правду, невзирая на то, желает ли государь ее слышать.

Последнее в клятве десницы стояло с давних времен, и вставили его туда, надо думать, не от хорошей жизни.

Громов произнес все это ровно и ни разу не запнулся. В конце он склонил голову.

Аплодисменты начались с задних рядов и покатились к помосту.

После этого, граф Громов покинул залу.

Александр Федорович постоял под рукоплесканиями положенное время, ответил на ряд вопросов от журналистов, после чего сошел с помоста и двинулся к выходу. Присутствующие в зале провожал его стоя. Улыбался Александр Федорович больше для камеры.

За высокими дверями его встретили четверо гвардейцев и повели служебными коридорами.

Изнанка резиденции в корне отличалась от залы для коронаций. Крашеные стены, кабельные лотки под потолком, потертый линолеум, лампы дневного света. Корону государь отдал распорядителю еще у дверей и всю дорогу растирал шею.

Комната для малых совещаний находилась в конце коридора.