Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Он слегка поклонился залу.

— Глеб Дмитриевич Вяземский. Бывший воевода Северной засечной черты. Ныне в отставке.

По залу прошёл шёпоток. Северная засечная черта — это не шутки. Там всю жизнь с кочевниками резались, там слабаки не выживали.

Глеб Дмитриевич повернулся к племяннице и протянул руку. Она поднялась, и я впервые разглядел её как следует. Молодая, лет девятнадцать-двадцать. Тёмные волосы, резкие скулы, прямой взгляд. Держится уверенно, спину не гнёт. Не похожа на тех жеманных куколок, которых обычно возят по приёмам.

— Моя племянница, Екатерина Вяземская, — представил Глеб Дмитриевич. — Дочь моего покойного брата. Приехала со мной и с матушкой погостить к нашему старому другу Петру Андреевичу.

Шувалов кивнул, подтверждая.

Екатерина склонила голову, приветствуя зал. Взгляд её коротко скользнул по мне и отвернулся.

— Рад знакомству, Глеб Дмитриевич, — сказал я. — Екатерина. Добро пожаловать в «Веверин».

— Благодарю, — Глеб Дмитриевич снова обвёл взглядом гостей. — И раз уж я встал, позволю себе вопрос к хозяину.

Он повернулся ко мне.

— Александр, еда выше всяких похвал. Я много где бывал, много чего пробовал, но такого не едал никогда.

— Благодарю, Глеб Дмитриевич.

— Однако, — он сделал паузу, — я человек военный. Тридцать лет в седле, половина из них — в походах и когда я ехал сюда через Слободку, я видел следы пожара на стенах, обгоревшие леса вокруг здания и людей, которые смотрели на нашу карету так, будто готовы были в любой момент взяться за топоры.

Он снова обвёл взглядом гостей.

— И я слышал рассказы. Говорят, позавчера здесь была настоящая война. Кожемяки привели сотню бойцов, чтобы взять Слободку под себя и вы их разбили.

Зал молчал. Все смотрели на меня.

— Так вот мой вопрос, Александр, — Глеб Дмитриевич чуть наклонил голову. — Как? У вас тут трактир, а не крепость. Поварёшки, а не мечи. Как вы остановили сотню головорезов?

Я заметил, как заблестели глаза у гостей. Слухи ходили по городу уже два дня, обрастая подробностями и небылицами. Кто-то говорил, что я в одиночку перебил полсотни человек. Другие— что княжич Соколов привёл тысячу всадников.

А тут — первоисточник. Человек, который был в центре событий.

Все хотели услышать правду или хотя бы версию, которую можно будет пересказывать знакомым.

Я выдержал паузу. Пусть помаринуются.

— Глеб Дмитриевич, — сказал я наконец, — я всего лишь повар. Мечом махать не обучен, строем ходить не умею. В ту ночь я просто делал то, что умею — защищал свой дом и свой трактир.

По залу прошёл смешок. Не поверили. Правильно, что не поверили.

— Но рядом со мной были люди, которые умеют, — продолжил я. — И если вы хотите услышать историю той ночи — пусть расскажут они. Те, кто был в гуще событий.

Я повернулся к Ярославу.

— Княжич?

Ярослав встал, и я увидел, как он преображается. Плечи расправились, подбородок приподнялся, в глазах загорелся азарт. Прирождённый рассказчик и лидер. Сейчас будет представление.

— Глеб Дмитриевич, — Ярослав поднял бокал, — вы задали правильный вопрос и я с удовольствием отвечу.

Зал замер в ожидании.

Ярослав вышел в центр зала и оглянулся на Угрюмого.

— Друзья, — сказал он, — я могу рассказать только свою часть истории, потому что когда всё началось, меня там не было. Я подошёл позже. А вот кто видел всё с самого начала…

Он кивнул Угрюмому.

— Дружище, расскажи им. Ты стоял рядом с Александром.

Угрюмый помолчал. Он не любил говорить, это знали все, но гости смотрели на него с таким жадным любопытством, что деваться было некуда.

— Ладно, — пробасил он наконец и отлепился от стены.

В зале стало очень тихо.

— Их была сотня, — начал Угрюмый. — Может, больше. Окружили трактир со всех сторон. Факелы, дубьё. Орут, грозятся. Мы с Быком вышли на крыльцо вместе с Александром. Остальные внутри — окна столами заваливали.

— Втроём против сотни? — не выдержала жена посадника.

— Втроём на крыльце, — поправил Угрюмый. — Остальные внутри готовились, если полезут.

Он почесал подбородок.

— Демид вперёд вышел. Здоровый, морда красная, орёт. Мол, сейчас всех тут порешим, если повар не образумится, а Александр ему спокойно так говорит…

Угрюмый замолчал, вспоминая. Потом хмыкнул.

— Говорит: «Вы чего такой толпой припёрлись? Мы ещё не открываемся. Да и вход только по приглашениям».

Елизаров хохотнул. Кто-то из дам ахнул.

— Демид поржал, — продолжал Угрюмый. — Мол, смешно шутишь, повар, а потом серьёзно так: думай, говорит, либо под меня идёшь, либо всех вас тут в землю закопаем.

— И что Александр? — спросил Глеб Дмитриевич.

— Предложил поединок. Один на один. Если наш победит — Кожемяки уходят. Если их — мы сдаёмся.

Угрюмый обвёл взглядом зал.

— Демид согласился. Выставил своего лучшего. Бугай — во, — он показал руками, — с меня ростом, а в плечах шире и кистень у него был, здоровенный такой.

— А у Александра? — это уже Екатерина подала голос. Впервые за вечер.

— Чекан. Его любимое оружие.

— И он согласился драться? — в её голосе звучало недоверие.

Угрюмый пожал плечами.

— Согласился. Вышел, встал напротив. Бугай на него попёр сразу, кистенём машет, орёт. Александр уворачивается легко так, будто танцует и дразнит его — слово там кинет, слово тут. Бугай звереет, бьёт сильнее, а попасть не может.

Он помолчал.

— А потом бугай размахнулся со всей дури, думал, снесёт голову, а Александр поднырнул под удар и чеканом ему по руке. Хрясь. Бугай заорал, кистень выронил. Хотел второй рукой схватить, а Александр уже там. Ещё удар — и пальцы всмятку.

Зал молчал. Даже Елизаров забыл про свой бокал.

— Бугай на коленях воет, — продолжал Угрюмый. — А Александр разворачивается к Демиду и говорит: уводи людей. Уговор был.

— И Демид ушёл? — спросила Зотова.

— Не-а, — Угрюмый покачал головой. — Заржал и говорит: моё слово — хочу дал, хочу назад забрал.

— Мерзавец, — процедил Глеб Дмитриевич.

— Ага. Александр засмеялся ему в лицо. Громко так, на всю площадь и говорит: ты не Медведь, Демид. Ты шлюха кабацкая и слово твоё ничего не стоит. Теперь все об этом знать будут.

Угрюмый ухмыльнулся — редкое зрелище.

— Демид аж позеленел. Заорал своим — бей их! А Александр поднял руку — погоди, говорит. Для затравки анекдот расскажу.

— Анекдот? — переспросил Глеб Дмитриевич. — В такой момент?

— Ага. Стоит, сотня бандитов на него смотрит, а он байку травит. Про вора, который залез в дом, а ему из темноты попугай говорит: «Иисус тебя видит». Вор оглядывается, видит попугая и спрашивает: «Ты, что ли, Иисус?» А попугай отвечает: «Нет, я Моисей. Иисус — это волкодав, который у тебя за спиной стоит».

Елизаров прыснул. Потом расхохотался в голос, и за ним засмеялись другие.

— И в этот момент, — Угрюмый повысил голос, перекрывая смех, — я услышал конницу.

Он повернулся к Ярославу.

— Твой выход, княжич.

Ярослав кивнул и вышел вперёд. Глаза у него горели.

— Я вёл дружину от ворот, когда узнал что в Слободке война, — начал он. — Двадцать всадников, все в броне. Мы галопом выскочили на улицу, что в слободку ведет, а там…

Он развёл руками.

— Вижу — стража Ломова телегами перегородила проход и рубится с посадскими. Стоят как витязи. Их дюжина, а там толпа.

Все повернулись к Ломову. Тот поднялся, одёрнул кафтан.

— Я прибежал раньше, — сказал он сухо. — Увидел, что творится. Попытался разогнать — меня ударили. Ну и я пошёл в атаку, потому что если стерпеть — значит, закона в городе нет.

— Дюжина стражников против толпы? — Глеб Дмитриевич присвистнул.

— Мы держали проход за телегами, — Ломов пожал плечами. — Они в лоб лезли, мы отбивались. Долго бы не продержались, но тут я конницу увидел. Не знал тогда еще кто это, но заорал: «Мужики, помогайте! Режь их!».

Он кивнул на Ярослава.

— Тут я ударил конным клином. Выскочил на площадь, вижу — Сашка на крыльце стоит, живой. Я заорал: «Эгегей, ломи!» — и пошла потеха.